A- A A+


На главную

К странице книги: Мейл Питер. Год в Провансе.



Питер Мейл

Год в Провансе




Дженни,

с любовью и благодарностью

ЯНВАРЬ



Тот новый год начался для нас с ланча. Традиционное празднование с его ночным обжорством, слегка натужным оптимизмом и обреченными на провал планами всегда казалось нам сомнительным поводом для веселья. Поэтому, услышав, что первого января в соседнем городке Лакост владелец ресторана «Лe-Симьян» предлагает своим постоянным клиенткам праздничный ланч из шести блюд, сопровождаемых розовым шампанским, мы сразу же решили, что такое событие послужит отличным началом для грядущих двенадцати месяцев.

Мы приехали к половине первого, и небольшой ресторанчик со сложенными из камня стенами был уже полон. С первого взгляда делалось ясно, что наполнить некоторые из присутствующих здесь желудков — задача непростая. Многие гости, прибывшие целыми семьями, радовали глаз приятной embonpoint [1] — очевидное следствие той излюбленной французами традиции, что заставляет их ежедневно проводить два или три часа за столом, не отрывая взгляда от тарелки и почти не отвлекаясь на посторонние разговоры. Владелец ресторана, тоже весьма крупный мужчина, тем не менее в совершенстве овладевший искусством порхания вокруг столиков, по случаю праздника надел бархатный смокинг и бабочку. Его напомаженные усы дрожали от энтузиазма, когда он оперным речитативом представлял меню: фуа-гра, мусс из омаров, bœuf en croûte, [2] зеленый салат с оливковым маслом, изысканнейший выбор сыров, десерт неправдоподобной легкости, digestifs. [3] Эту гастрономическую арию ресторатор повторял у каждого столика, а в завершение так смачно целовал сложенные вместе кончики собственных пальцев, что, вполне возможно, в итоге на губах у него образовались мозоли.

Когда смолкло последнее «bon appétit»,  в зале установилась сосредоточенная и почти благоговейная тишина — ничто не смеет отвлекать настоящего провансальца от поглощения пищи. Двигая челюстями, мы с женой вспоминали множество предыдущих встреч нового года. Большинство из них происходило под покрытым непроницаемыми, черно-серыми тучами английским небом. Сейчас, глядя на безупречную лазурь над головой и залитую солнечным светом улицу, мы с трудом верили, что на календаре первое января, но окружающие дружно уверяли нас, что все это — абсолютно нормальное состояние природы. В конце концов, мы живем в Провансе!

До этого мы не раз бывали тут как туристы и все отведенные нам две или три недели жадно впитывали блаженное тепло и щедрое солнце. И, уезжая с облупленными носами и тоской в сердце, мы каждый раз обещали себе, что когда-нибудь обязательно останемся здесь навсегда. Короткими серыми зимними днями и долгими мокрыми летними мы часто вспоминали об этом рае, жадно всматривались в фотографии напоенных жарой виноградников и деревенских улочек и мечтали о том, как по утрам нас станет будить солнце, узкими полосками пробивающееся в спальню через неплотно прикрытые жалюзи. И вот однажды, к нашему собственному удивлению, мечты превратились в реальность. Решение было принято и обратный путь отрезан. Мы купили дом, закончили курсы французского, распрощались с друзьями и знакомыми, переправили через Ла-Манш двух наших собак и сделались иностранцами.

Все произошло с поразительной скоростью, и причиной этому стал дом, который мы увидели однажды в полдень, а к обеду мысленно уже поселились в нем.

Дом стоял чуть выше узкой дороги, соединяющей два средневековых горных городка: Менерб и Боньё. К нему вела хорошо утоптанная дорожка, бегущая сквозь виноградник, а потом — под сводами старых вишен. Это был настоящий mas,  жилище фермера, двести лет назад построенное из местного камня, который за прошедшие годы под влиянием солнца и ветра приобрел волшебный оттенок: средний между бледно-медовым и жемчужно-серым. Жизнь дома началась в восемнадцатом веке, и тогда он состоял всего из одной комнаты, но постепенно, как это принято у деревенских жилищ, разбухал, чтобы вмещать все увеличивающееся количество детей, бабушек, коз и фермерского инвентаря, и наконец превратился в довольно просторное трехэтажное строение неправильной формы. Все в нем выглядело до крайности основательным. Даже винтовая лестница, ведущая из винного погреба наверх, была сложена из массивных каменных плит. Стены метровой толщины возводились словно специально для того, чтобы противостоять знаменитому местному мистралю — ветру, который, как здесь говорят, отрывает уши у ослов. Сзади к дому примыкал просторный, наполовину крытый двор, а за ним располагался бассейн из белого камня. Кроме того, при доме имелись три действующих колодца, несколько старых деревьев, дающих густую тень, ряд зеленых стройных кипарисов, пышная изгородь из розмарина и гигантское миндальное дерево. Под ярким полуденным солнцем, с окнами, сонно прикрытыми деревянными ставнями, он был неотразим.

У дома имелось и еще одно немаловажное, с нашей точки зрения, достоинство — и он, и вся прилегающая к нему местность были надежно защищены от циничных покушений со стороны современной сельской архитектуры. Французы питают прискорбную страсть к возведению jolies villas [4] везде, где это возможно (а иногда и невозможно), и особенно в местах, наиболее живописных и до того неиспорченных цивилизацией. Мы с ужасом наблюдали за тем, как отвратительные коробки из розового бетона особого «веселенького» оттенка, не выгорающего ни под каким солнцем, со всех сторон обступали и грозили вот-вот погрести под собой старинный и прелестный городок Апт. Очень немногие местности во Франции защищены законом от подобного надругательства, и в наших глазах ценность дома сильно возрастала, оттого что он находился на территории государственного заповедника, границы которого не смела пересечь ни одна самая отчаянная бетономешалка.

Прямо за домом к небу на тысячу метров вздымались горы Люберон, а потом, подобно королевской мантии длиной в сорок миль, ниспадали с запада на восток глубокими плавными складками. Их покрытые кедрами, соснами и вечнозелеными дубами склоны давали приют кабанам, кроликам и множеству пернатой дичи. Среди камней росли полевые цветы, тимьян, лаванда и грибы, а с вершины в ясный день открывался вид на Нижние Альпы с одной стороны и Средиземное море — с другой. Большую часть года там можно было проходить весь день, ни разу не увидев ни машины, ни живого человека. Мы привыкли считать горы естественным продолжением собственного сада, специальным раем для наших собак и надежной защитой на случай, если соседям вдруг придет в голову идея напасть на нас с тыла.

В деревне, как мы очень скоро выяснили, соседи имеют гораздо большее влияние на вашу жизнь, чем в городе. Можно годами жить в одной квартире в Нью-Йорке или Лондоне и ни разу не поговорить с людьми, обитающими за тонкой стенкой в каких-нибудь шести дюймах от вас. В деревне же вы становитесь частью жизни своих соседей, а они — частью вашей, даже если их дом находится на расстоянии в несколько сот метров. Если к тому же вы окажетесь иностранцами, то есть существами экзотическими и довольно забавными, пристальное внимание окрестных жителей вам обеспечено. А если вдобавок ко всему в момент приобретения дома вы автоматически становитесь колесиком довольно сложного и освященного временем сельскохозяйственного механизма, вам сразу же дадут понять, что от вашего образа жизни и принимаемых вами решений напрямую зависит благополучие одной или нескольких соседних семей.

Пара, у которой мы купили дом, представила нас будущим соседям за обедом, длившимся пять часов и проходившим в обстановке исключительной доброжелательности, но полного отсутствия взаимопонимания, во всяком случае с нашей стороны. Разговор за столом шел на французском, но совершенно не похожем на тот французский, что мы знали по учебникам и кассетам: это был густой и текучий говор, зарождавшийся где-то в самой глубине горла и вырывающийся наружу только после того, как основательно взболтался в носовых проходах. Из образовавшихся водоворотов и завихрений наш слух с трудом выхватывал некоторые не вполне знакомые слова: «demain»[5] звучало скорее как «demang», «vin»[6] как «vang», a «maison»[7] превращался в «mesong». Это бы еще полбеды, но слова срывались с губ провансальцев со скоростью автоматных очередей, а на конце к ним, вероятно для красоты, часто прибавлялась дополнительная, непредусмотренная словарем гласная. Таким образом, предложение взять еще хлеба — смотри страницу один любого учебника для начинающих — превращалось в одно длинное и практически неопознаваемое слово: «Encoredupanga?» 

К счастью, хоть смысл высказываний хозяев и оставался для нас тайной, их приветливость и дружелюбие были очевидны без слов. Анриетта, смуглая, хорошенькая и улыбчивая, произнося каждое предложение, казалось, ставила себе задачу побить мировой рекорд скорости. Ее муж Фосген (или «Фостанг», как мы в течение нескольких недель считали) — крупный и добродушный — напротив, двигался и говорил относительно медленно. Он родился в долине, прожил в долине всю жизнь и собирался умереть в долине. Его отец, папаша Андре, живущий по соседству, уже в возрасте восьмидесяти лет застрелил своего последнего кабана и, отказавшись по причине почтенного возраста от охоты, пристрастился к велосипедным прогулкам. Дважды в неделю он катался в деревню за свежей порцией продуктов и сплетен. Все вместе они представляли собой вполне счастливую семью.

Однако наше вселение в соседний дом вызвало у них явную тревогу, и, не без труда продираясь сквозь пары marc,[8] табачный дым и, главное, через густой туман провансальского акцента, мы наконец разобрались, в чем тут дело.

Большая часть из шести прилегавших к нашему дому акров земли отводилась под виноградники, которые вот уже много лет возделывались по традиционной системе métayage:  владелец земли оплачивал удобрения и новые саженцы, а фермер-арендатор отвечал за борьбу с вредителями, сбор урожая и обрезку лозы. В конце сезона две трети выручки доставались фермеру и одна треть — владельцу земли. Если владелец менялся, договор приходилось заключать заново, и именно это и беспокоило Фосгена. Все чаще дома в Любероне покупали горожане, намеревавшиеся проводить в них только выходные или часть отпуска, и в таких случаях на отличной сельскохозяйственной земле нередко разбивались причудливые декоративные сады или цветники. Иногда — о, ужас! — виноградники вырубались даже для того, чтобы устроить на их месте теннисный корт. Подумайте только — теннисный корт! Фосген одновременно вскинул к небу брови и плечи, не в силах постичь недомыслие горожан, готовых пожертвовать драгоценной лозой ради сомнительного удовольствия гоняться по жаре за маленьким мячиком.

Он беспокоился напрасно. Нам нравился виноградник, нравилась его элегантная упорядоченность на фоне лениво развалившейся горы, нравилось то, как его цвет меняется с ярко-зеленого весной на темно-зеленый летом и желтый — осенью; нравились голубой дым, поднимающийся от костров к небу в сезон обрезки лозы, и одинокие пеньки, торчащие из голой земли зимой — все это, в отличие от теннисных кортов и ландшафтных дизайнов, было специально создано для этой земли (наш бассейн, кстати сказать, тоже казался здесь отчасти чужеродным, но его, по крайней мере, не вырыли на месте виноградника). А ведь, кроме того, было еще и вино. Свою часть прибыли мы могли получить по собственному выбору либо деньгами, либо конечным продуктом — в среднем нам причиталась примерно тысяча литров хорошего ординарного розового и красного в год. Настолько убедительно, насколько это позволял наш далекий от совершенства французский, мы объяснили Фостену, что будем просто счастливы продлить существовавший с предыдущими хозяевами договор. Фосген просиял. Теперь он окончательно убедился, что отношения у нас сложатся. Возможно, когда-нибудь мы сможем даже поговорить друг с другом.

Владелец «Ле-Симьяна» пожелал нам счастья в новом году и на мгновение, порхая, завис в дверном проеме. Мы уже вышли на узкую улочку и щурились от бьющего прямо в глаза ослепительного солнца.

— Недурно, да? — спросил он и широким хозяйским жестом облитой бархатом руки обвел деревню, развалины замка маркиза де Сада, прилепившиеся к склону, горную цепь на горизонте и чистейшее, яркое небо — так, словно все это было частью его личных владений. — Счастливы те, кто живет в Провансе!

Мы охотно с ним согласились. Если это называется у них зимой, нам вряд ли понадобятся те тяжелые пальто, меховые ботинки и толстые свитера, что мы привезли с собой из Англии. По дороге домой, радуясь теплу и вкусной пище, до отказа наполнившей наши желудки, мы рассуждали о том, когда сможем в первый раз в этом году поплавать в бассейне, и снисходительно жалели тех несчастных, которых судьба забросила в страны с более суровым климатом.

А тем временем в тысячах миль к северу от нас уже собирал силы для последнего броска ветер, начавший свое долгое путешествие где-то над просторами Сибири. Разумеется, мы уже слышали страшные истории о мистрале — провансальцы обычно рассказывали их с какой-то мазохистской гордостью. Он якобы сводит с ума людей и животных. Учитывается судами как смягчающее обстоятельство в преступлениях, связанных с насилием. Дует по пятнадцать дней кряду, с корнем вырывает из земли деревья, переворачивает машины, выбивает окна, швыряет старушек в канавы, опрокидывает телеграфные столбы, воет в трубах, будто ледяное злонравное приведение, приносит с собой la grippe,  семейные скандалы, прогулы, зубную боль, мигрень — словом, во всех тех неприятностях, которые нельзя было свалить на политиков, провансальцы спешили обвинить свой знаменитый sâcré vent. [9]

Типичная галльская страсть к преувеличениям, думали мы. Доведись им хоть раз пройтись против того ветра, что дует зимой с Канала и швыряет дождь вам в лицо практически горизонтально, они не бахвалились бы так своим мистралем. Мы снисходительно кивали и, чтобы доставить удовольствие рассказчикам, притворялись, будто боимся.

В результате мы оказались совершенно неподготовленными, когда первый в том году мистраль пронесся по долине Роны, резко повернул налево и со всей силы врезался в западную стену нашего дома, скинув часть черепицы с крыши в бассейн и сорвав с петель окно, неосторожно оставленное открытым. За сутки температура упала на двадцать градусов. Термометр сначала показал ноль, а вскоре и минус шесть. В сводках, поступавших из Марселя, сообщалось, что скорость ветра достигает ста восьмидесяти километров в час. Моя жена готовила обед в пальто. Я пытался печатать в перчатках. Мы перестали обсуждать дату открытия купального сезона и с вожделением заговорили о центральном отоплении. А однажды утром со звуком, похожим на треск ломающихся сучьев, у нас лопнули замерзшие за ночь трубы.

Они свисали со стены, разбухшие и безнадежно забитые льдом, и месье Меникуччи, прищурившись, изучал их безрадостным взглядом профессионального водопроводчика.

— Oh làlà,  — сказал он. — Oh là là.  Видишь, что делается? — Он покачал головой, адресуясь к своему юному помощнику, которого неизменно называл jeune homme [10] или просто jeune.  — Голые трубы. Никакой изоляции. Отличный водопровод для Лазурного берега. В Ницце или в Каннах такой, может, и сойдет, но здесь…

Месье Меникуччи неодобрительно поцокал языком, строго потряс пальцем под носом у jeune  и, вероятно, для того чтобы подчеркнуть разницу между мягкой зимой на побережье и здешним арктическим холодом, поглубже натянул на уши шерстяную шапочку. Месье Меникуччи был маленьким и щуплым, специально созданным для профессии водопроводчика, как он сам утверждал, ибо подобное сложение позволяло ему залезать в самые узкие щели, недоступные для более крупного и неуклюжего мужчины. Пока jeune  разжигал паяльную лампу, месье Меникуччи побаловал меня первой из серии своих удивительных лекций и избранных pensées. [11] Тогда я еще не знал, что мне предстоит наслаждаться ими весь этот год. В тот раз это был геофизический трактат на тему неуклонно возрастающей суровости провансальского климата.

Вот уже три года подряд здешние зимы поражают всех такими низкими температурами, что подобного не могут припомнить даже старожилы. Известны несколько случаев, когда холода убили древние оливковые деревья. Это явно pas normale [12] (фраза, которую местные жители употребляют всякий раз, когда солнце прячется за тучу). Но в чем тут дело?! Месье Меникуччи вежливо дал мне две секунды на то, чтобы самостоятельно найти ответ на эту загадку, а потом убедительно изложил собственную теорию, периодически тыча мне в груДь пальцем, дабы убедиться, что я внимательно слушаю.

Совершенно очевидно, твердо заявил он, что холодный воздух из России теперь прибывает в Прованс за более короткое время, чем раньше, и, как следствие, не успевает прогреться по дороге. И причина этого в том — тут месье Меникуччи не устоял перед соблазном сделать эффектную паузу, — что произошло изменение в конфигурации земной коры. Mais oui! [13] Где-то между Сибирью и Менербом закругленная поверхность планеты стала более плоской, и в результате путь ветра с севера на юг сделался короче. Это единственное логичное объяснение метеорологического феномена. К моему огромному сожалению, вторая часть лекции («Почему земная кора стала более плоской?») была прервана треском еще одной лопнувшей трубы, и месье Меникуччи пришлось отказаться от попытки просветить меня ради поистине виртуозной работы с паяльной лампой.

На обитателей Прованса погода влияет самым непосредственным и явным образом. По праву рождения они уверены, что каждый день обязан быть солнечным, и, если он таковым не оказывается, у них моментально портится настроение. Дождь они воспринимают как личное оскорбление и в кафе громко выражают друг другу соболезнования, скорбно качают головами, с отвращением обходят лужи и подозрительно поглядывают на небо, словно ожидают, что оттуда на них вот-вот опустится стая саранчи. А если случается что-нибудь похуже дождя — например, минусовая температура, — происходит и вовсе поразительная вещь: все население Прованса вдруг одновременно куда-то исчезает.

В середине января, когда мороз был особенно жгучим, во всех окрестных городках и деревнях установилась непривычная тишина. На рыночных площадях, раз в неделю становящихся оживленными и многолюдными, теперь только несколько самых бесстрашных продавцов, готовых рискнуть обморожением ради дневной выручки, пытались согреться, переступая с ноги на ногу и регулярно прикладываясь к фляжкам. Редкие покупатели быстро подходили, хватали товар, отдавали деньги и убегали, не задерживаясь даже для того, чтобы пересчитать сдачу. Владельцы кафе и баров плотно закрыли двери и окна, предпочитая спертую духоту морозной свежести. Улицы обезлюдели.

Наша долина словно впала в спячку, и мне не хватало привычных звуков, ранее отмерявших мою жизнь точнее любых часов: утреннего хриплого кашля петуха на ферме у Фостена; сумасшедшего дребезжания и лязга — как будто кто-то трясет жестяную коробку с болтами и гайками, — издаваемого «ситроенами» фермеров, в полдень спешащих домой на ланч; редких залпов охотничьего ружья, доносящихся из виноградников на склоне дальнего холма; едва слышных завываний бензопилы в лесу; начинающейся с наступлением сумерек серенады в исполнении деревенских псов. Вместо всего этого в округе надолго установились звенящая тишина и безлюдье. Нас разбирало любопытство: куда они все подевались и чем занимаются?

Фостен, как мы точно знали, разъезжал по соседним фермам и, словно палач-гастролер, перерезал горла и ломал шеи многочисленным кроликам, уткам, свиньям и гусям, которым суждено было превратиться в паштеты, окорока и confits. [14] Мы считали, что это довольно неожиданное занятие для столь мягкосердечного человека, безнадежно избаловавшего собственных собак, но, судя по всему, наш сосед как истинный фермер делал свое дело быстро, умело и без лишних сантиментов. Нам казалось совершенно естественным превратить кролика в домашнего любимца или душевно привязаться к гусаку, но мы были детьми города и супермаркетов, в которых расфасованная и гигиенично упакованная плоть нисколько не напоминает о живых существах, которым она когда-то принадлежала. Запаянная в пленку стерильная свиная котлета уже не имеет ничего общего с теплым и грязным боком живой свиньи. Но здесь, в деревне, невозможно было игнорировать прямую связь между чьей-то смертью и нашим обедом, и в будущем нам неоднократно случится мысленно благодарить Фостена за его зимние труды.

Но чем же занимаются все остальные? Земля промерзла насквозь, давно обрезанная виноградная лоза дремала и не требовала ухода, а для охоты было слишком холодно. Может, они все уехали в отпуск? Нет, исключено. Наши соседи явно не принадлежали к числу тех джентльменов-фермеров, что проводят зиму на собственной яхте в Карибах или на снежном альпийском склоне. Они предпочитали отдыхать там же, где и жили, и в августе во время отпуска очень много ели и подолгу спали, набираясь сил перед изнурительным сезоном vendange. [15] Мы продолжали ломать голову над этой загадкой до тех пор, пока не обратили внимания на тот факт, что дни рождения очень многих местных жителей приходятся на сентябрь и октябрь. После этого вывод напрашивался сам собой: очевидно, все они сидят по домам и делают детей. В деревне для каждого занятия имеется свое, строго определенное время, и, очевидно, первые два месяца года отводились на продолжение рода. Правда, уточнить этот вывод у наших соседей мы так и не решились.

Как выяснилось, в Провансе холодная погода может служить источником и иных, менее интимных удовольствий. Помимо тишины и обезлюдевшего пейзажа для здешних зим характерен и совершенно особенный запах, который чувствуешь еще острее в сухом, морозном воздухе. Во время моих прогулок по холмам я часто, еще не обнаружив жилья, угадывал, что оно где-то близко по поднимающемуся из пока невидимой трубы аромату горящих поленьев. Этот запах, один из самых древних и примитивных в мире, вероятно, именно поэтому уже давно изгнан из наших городов. Объединив усилия, пожарные инспекторы и дизайнеры либо наглухо замуровали камины, либо превратили их в элегантную, но нефункциональную деталь интерьера. В Провансе каминами продолжают пользоваться: на них готовят пищу, вокруг них сидят, они греют ноги и радуют глаз. Огонь разводят рано утром и весь день подкармливают дубовыми поленьями со склонов Люберона или буковыми, добытыми у подножия Монт-Венту. В сумерках, возвращаясь с собаками домой, я всегда останавливался в таком месте, с которого видна была вся наша долина, и любовался длинными зигзагами дыма, поднимающимися с ферм, что примостились вдоль дороги на Боньё. Это зрелище неизменно вызывало во мне мысли о хорошо протопленной кухне, густом и ароматном рагу, а вместе с тем — зверский голод.

Во всем мире знаменита летняя провансальская кухня: дыни, персики и спаржа, кабачки и баклажаны, помидоры и перцы, aioli  и bouillabaisse, [16] свежайшие козьи сыры и изумительные салаты из маслин, анчоусов, яиц и ломтиков молодого картофеля на разноцветной подкладке из листьев салата, блестящих от оливкового масла — воспоминания обо всем этом будут мучить нас еще много лет при одном только взгляде на жалкие и бледные продукты, выложенные на прилавках английских магазинов. Но раньше мы никогда не подозревали, что существует и зимняя провансальская кухня — совершенно непохожая на летнюю, но не менее прекрасная.

Зимой в Провансе предпочитают крестьянскую пищу. Она пристает к ребрам, согревает, придает силы и наполняет желудок чудесным теплом. Возможно, эти блюда не так красивы, как крошечные, артистично размазанные по тарелке порции в каком-нибудь модном ресторане, но в ледяной вечер, когда мистраль режет щеки, точно бритва, они вне конкуренции. А тот вечер, когда одни из соседей пригласили нас на обед, оказался таким ледяным, что короткая прогулка до их дома превратилась в короткую пробежку.

Мы шагнули через порог, и мои очки немедленно запотели от жара камина, занимавшего всю дальнюю стену комнаты. Когда туман испарился, я увидел большой, покрытый клетчатой клеенкой стол и десять стульев вокруг него — несколько друзей и родственников хозяев собирались взглянуть на нас. В углу комнаты кричал телевизор, из кухни, соперничая с ним, доносились вопли радио, и целая шайка собак и кошек шумно выгонялась из дома каждый раз, когда дверь открывали, чтобы впустить нового гостя, и потихоньку просачивалась внутрь при появлении следующего. Хозяин принес поднос с напитками: pastis [17] для мужчин и охлажденный сладкий мускат для дам, и сразу же, словно по сигналу стартового пистолета, все гости начали громко жаловаться на погоду. Неужели и в Англии так же холодно, хотели знать они. Только летом, сострил я, и на мгновение они, кажется, поверили и пришли в ужас, но потом кто-то спас меня и засмеялся, оценив шутку. Когда гости рассаживались вокруг стола, произошла небольшая свалка, но я так и не понял ее причины: все стремились усесться то ли поближе к нам, то ли как можно дальше.

Мы никогда не забудем этого обеда или, вернее сказать, этих обедов, потому что последовавшая трапеза и по количеству и по качеству превосходила все, что нам случалось есть до этого.

Для начала подали домашнюю пиццу — не одну, а целых трех: с анчоусами, с грибами и с сыром, — и нас заставили взять по ломтику каждой. Затем наши сотрапезники тщательно вытерли тарелки кусочками хлеба, оторванными от полутораметровых батонов, и хозяйка внесла следующее блюдо — паштет из кролика, кабана и дроздов. Потом ароматный террин из свинины, сдобренный marc.  Потом saucissons [18] с крупинками черного перца. Потом крошечные сладкие луковички, замаринованные в свежем томатном соке. Потом тарелки вытерли еще раз и в столовую внесли утку. Разумеется, это блюдо не имело ничего общего с тремя тончайшими ломтиками грудки, которые в элегантных ресторанах в виде веера выкладывают на тарелке и пачкают изящным росчерком соуса. Здесь нас угощали целыми грудками и целыми ножками, щедро политыми густой пряной подливкой, с гарниром из лесных грибов.

Не без труда мы доели утку и устало откинулись на спинки стульев, радуясь, что наши непривычные желудки сумели вместить все это изобилие, но тут же с ужасом увидели, что остальные гости в очередной раз вытирают тарелки, а мадам ставит на стол огромную дымящуюся кастрюлю со своим коронным блюдом — густым civet [19] из кролика великолепного, шоколадного цвета. Наши робкие мольбы о порциях поменьше были встречены недоверчивыми улыбками и решительно отклонены. Мы съели civet.  А еще зеленый салат с чесночными гренками, поджаренными в оливковом масле. И еще круглые, пухлые crottins  козьего сыра и gâteau [20] из сливок и миндаля, изготовленный дочерью хозяев. В тот вечер мы с женой ели за всю Англию.

К кофе хозяин выставил на стол целую коллекцию кривых бутылок с местными digestifs.  При виде их у меня, наверное, упало бы сердце, но я был так туго набит пищей, что ему просто некуда было падать. Отказаться, разумеется, не удалось. Я был просто обязан попробовать одно совершенно особенное зелье, созданное в точности по монастырскому рецепту одиннадцатого века. Меня попросили на минутку закрыть глаза, а когда я открыл их, то увидел перед собой стакан, уже наполненный ядовито-желтой жидкостью. Я в отчаянии огляделся, но спасения не было: все общество пристально наблюдало за мной, совершенно лишая возможности отдать напиток собаке или украдкой вылить себе в ботинок. Для устойчивости я взялся рукой за край стола, произнес короткую молитву святому покровителю жертв несварения и одним махом опрокинул стакан.

Странно. Я уже смирился с тем, что заработаю ожог языка в лучшем случае и навсегда лишусь вкусовых пупырышков — в худшем, но в рот не попало ничего, кроме воздуха. Это был фокус: стакан-обманка, и, кажется, впервые в своей взрослой жизни я почувствовал облегчение, оставшись без выпивки. Когда все гости отсмеялись, по стаканам были разлиты уже настоящие напитки, но на этот раз меня выручила кошка. Со своего наблюдательного пункта наверху старинного буфета она заметила моль и, устремившись за ней, приземлилась прямо на стол посреди кофейных чашек и бутылок. Воспользовавшись минутным замешательством хозяев, мы с женой поспешно распрощались и спаслись бегством. Мы шли по тропинке, с трудом неся перед собой туго набитые животы, не в силах разговаривать и совершенно не чувствуя холода, а дома рухнули в кровать и всю ночь проспали как мертвые.

Даже по местным стандартам этот обед нельзя было назвать рядовым. Люди, работающие на земле, в обычные дни предпочитают побольше есть в полдень и поменьше вечером — привычка, конечно, разумная и очень здоровая, но, к сожалению, совершенно неприемлемая для нас. В Провансе мы с удивлением и некоторым беспокойством обнаружили, что съесть плотный ланч — это лучший способ заработать волчий аппетит к обеду. Возможно, все дело тут было в новизне и в том, что мы еще не привыкли жить среди такого изобилия вкусных вещей, а также среди мужчин и женщин, для которых хорошая еда была почти что культом. Мясники, к примеру, не удовлетворялись тем, что просто продавали вам мясо. Кроме того, они, в подробностях и не обращая внимания на скопившуюся очередь, рассказывали, как его следует приготовить, сервировать и какое вино и гарнир надо подать с ним.

Впервые мы столкнулись с этим, когда отправились в Апт, чтобы купить телятину для особого провансальского рагу под названием pebronata.  Нам порекомендовали мясную лавку в старой части города, хозяин которой имел репутацию человека знающего и très sérieux. [21] Магазинчик был маленьким, а мясник и его супруга очень большими, поэтому, когда к ним прибавились мы с женой, в лавке стало совсем тесно. Хозяин очень внимательно слушал, пока мы подробно объясняли, что именно хотим приготовить: возможно, он уже знал о таком блюде.

Когда мы закончили, мясник возмущенно фыркнул и так энергично начал затачивать свой огромный нож, что мы из осторожности отступили на шаг. Понимаем ли мы, поинтересовался он, что обратились к эксперту — возможно, самому крупному эксперту по реbronata  в Воклюзе? Его жена не сводила с супруга восхищенных глаз и кивала, подтверждая его слова. А как же иначе, вопрошал мясник, размахивая у нас перед носом десятидюймовым, остро заточенным лезвием, ведь он написал книгу о pebronata — définitive [22] книгу, — содержащую двадцать вариантов только основного рецепта. Супруга опять закивала. Она исполняла роль старшей медсестры, подающей знаменитому хирургу сверкающие инструменты для заточки перед началом операции.

Видимо решив, что мы уже достаточно преисполнились почтением и робостью, хозяин сменил гнев на милость, выложил на прилавок симпатичный кусок телятины, артистично срезал с него все лишние жилки и пленки, разделал на кубики, в отдельный пакетик положил мелко нарубленные травы, сообщил, где можно купить самые лучшие перцы (четыре зеленых и один красный — из эстетических соображений), еще два раза повторил рецепт, дабы убедиться, что мы все правильно запомнили, и посоветовал, какой сорт Кот-дю-Рон следует подавать к рагу. Весь этот спектакль произвел на нас неизгладимое впечатление.

Истинные гурманы произрастают на земле Прованса гуще, чем где бы то ни было, и иногда перлы гастрономической мудрости родятся из самых неожиданных источников. Мы уже начали привыкать к тому, что французы относятся к кулинарии с той же страстью, какую иные нации испытываю к спорту или политике, и все-таки поразились, когда месье Баньоль, наш приходящий уборщик, произвел вполне профессиональный сравнительный анализ лучших трехзвездочных ресторанов. Он явился из Нима, чтобы отшлифовать наши каменные полы, и с самого начала дал понять, что не привык легкомысленно относиться к своему желудку. Каждый день ровно в полдень месье Баньоль снимал свой рабочий комбинезон, переодевался и на два часа отправлялся в один из местных ресторанов.

По его словам, все они были не так уж неплохи, но, разумеется, не могли сравниться с «Боманьер» в Лe-Бо. «Боманьер» удостоился трех мишленовских звезд и семнадцати очков из двадцати возможных по ресторанному гиду Го-Мийо, и там, уверял месье Баньоль, ему довелось попробовать совершенно исключительного морского окуня en croûte.  Кстати, и «Труагро» в Роане — тоже очень недурной ресторан, но, к сожалению, расположен прямо напротив вокзала и поэтому вид из окон там не так хорош, как в «Боманьер». У «Труагро» тоже три мишленовские звезды, а рейтинг по Го-Мийо и вовсе девятнадцать с половиной. Приладив толстые наколенники, месье Баньоль начинал скрести песком наш пол, попутно продолжая делиться полезной информацией о ряде самых дорогих ресторанов во Франции.

Как-то ему случилось побывать в Ливерпуле и отведать там в отеле жареной баранины. По уверению месье Баньоля, мясо было серым, безвкусным и волокнистым. Но ведь всем известно, вздохнул он, что англичане убивают барашков дважды: первый раз, когда перерезают им горло, а второй — когда их готовят. Я обиделся на столь бесцеремонный отзыв о кухне моей родины и удалился, предоставив месье Баньолю тереть песком пол и мечтать об очередном визите в «Бокюз».[23]

Погода оставалась холодной, ночи — удивительно звездными, а восходы — театрально красивыми. Как-то рано утром я вышел с собаками на прогулку. Низкое солнце висело над самым горизонтом, и я шел, попеременно попадая то в густую, почти черную тень, то в ослепительный блеск и сияние. Издалека до меня донесся взволнованный лай: похоже, собаки обнаружили что-то интересное.

Мы были в той части леса, где земля, неожиданно расступившись, образовывала глубокую чашу, на самом дне которой какой-то полоумный фермер построил дом, почти постоянно скрытый в густой тени деревьев. Мы уже неоднократно проходили мимо: ставни всегда были плотно закрыты, и о теплящейся внутри жизни говорила только струйка дыма, поднимавшегося из трубы. Во дворе две здоровые всклокоченные овчарки и одна черная дворняга постоянно метались на цепях и отчаянно лаяли в тщетной надежде порвать на клочки какого-нибудь случайного прохожего. Эти псы были широко известны своим злобным нравом: одному из них однажды удалось-таки сорваться с цепи и располосовать ногу проходившего мимо папаши Андре. Мои собаки, проявлявшие чудеса храбрости при встрече с зазевавшейся кошкой, в этом случае демонстрировали завидное благоразумие и предпочитали, делая круг, обходить опасный двор по склону ближайшего крутого холма. Сейчас они были уже на его вершине и лаяли нервно и удивленно, как лают собаки, когда обнаруживают на хорошо знакомой территории какой-то неизвестный предмет.

Я тоже поднялся на вершину холма и, хотя солнце било прямо в глаза, различил среди деревьев силуэт человека с головой, окруженной дымным нимбом. Мои собаки облаивали его с безопасного расстояния. Я подошел поближе, и он протянул холодную жесткую руку:

— Bon jour.  — Человек выплюнул прилепившийся в уголке рта окурок и представился: — Массо, Антуан.

Антуан Массо выглядел весьма воинственно: на нем были покрытая старыми пятнами камуфляжная куртка, армейское кепи, патронташ на поясе и помповый дробовик за плечом. Его лицо цветом и фактурой напоминало плохо прожаренный бифштекс, нос острым клином вдавался в лохматые, пожелтевшие от никотина усы, а светло-голубые глазки пронзительно посверкивали из-под спутанных рыжих бровей. Щербатая улыбка месье Массо могла бы нагнать тоску на самого жизнерадостного стоматолога. Вместе с тем он казался вполне дружелюбным, хоть и на свой, немного сумасшедший манер.

Я поинтересовался, удачно ли он поохотился.

— Лиса, — коротко ответил Массо. — Но слишком старая, чтобы есть. — Он философски пожал плечами и закурил очередную толстую сигарету, завернутую в желтую бумагу и дымящую как целый костер. — По крайней мере не будет больше беспокоить моих собак по ночам. — Он кивнул в сторону дома, приютившегося на дне впадины.

Я заметил, что его собаки выглядят довольно свирепыми, и мой новый знакомец усмехнулся. Песики просто игривые, возразил он. Но ведь, кажется, одной из них удалось сорваться с цепи и при этом пострадал пожилой человек? А, это… Месье Массо горестно покачал головой. Проблема в том, объяснил он, что к игривой собаке нельзя поворачиваться спиной, а старик совершил как раз эту ошибку. Une vraie catastrophe. [24] Я подумал было, что он сожалеет о печальной судьбе папаши Андре, которому пришлось ехать в больницу и накладывать швы, потому что собачий клык разорвал ему вену на ноге, но, как выяснилось, ошибся. Больше всего Массо печалило то, что пришлось покупать новую цепь, а эти грабители в Кавайоне содрали с него целых двести пятьдесят франков — урон посерьезнее, чем пустяковый укус.

Чтобы отвлечь его от грустных воспоминаний, я сменил тему и спросил, неужели он и вправду есть лисиц. Массо, казалось, удивился такому глупому вопросу и пару минут молча смотрел на меня, словно пытался понять, не дурачу ли я его.

— А в Англии что, не едят лисиц?

Я на секунду представил себе, как члены какого-нибудь королевского охотничьего клуба из Лестершира, оправившись от сердечного приступа, пишут коллективное письмо в «Таймс» о подобном неспортивном, возмутительном и типично иностранном поведении, и покачал головой:

— Нет, в Англии не едят лисиц. В Англии одеваются в красные фраки, садятся верхом, берут свору собак и гоняются за лисицей, а когда догонят, отрезают у нее хвост.

Массо недоверчиво наклонил голову:

— Ils sont bizarres, les Anglais. [25]

A потом с удовольствием и при помощи ужасающе натуралистичной жестикуляции он рассказал мне, как поступают с лисицей цивилизованные люди.

Civet de renard à la façon Massot[26]

Найдите молодую лисицу и постарайтесь убить ее аккуратным выстрелом в голову, не представляющую никакого кулинарного интереса. Дробь, застрявшая в съедобных частях животного, может привести к сломанным зубам — Массо продемонстрировал мне две щербины у себя во рту — и несварению.

Освежуйте ее и отрежьте лишние части. Тут Массо коротким жестом в районе собственного паха показал, какие именно части надо отрезать, а потом не менее выразительно продемонстрировал, как следует потрошить несчастное животное.

На сутки оставьте освежеванную тушку в холодной проточной воде, для того чтобы избавиться от goût sauvage. [27] Потом высушите ее, положите в мешок и на ночь повесьте на улице, желательно на морозе.

На следующее утро поместите лисицу в толстый чугунный котелок и залейте смесью из крови и красного вина. Добавьте травы, лук, несколько головок чеснока и день или два тушите на очень маленьком огне (Массо извинился за то, что не может сказать точнее, но объяснил, что время готовки зависит от возраста животного).

В былые дни лисицу полагалось есть с хлебом и отварным картофелем, но в наше время благодаря прогрессу и изобретению фритюрниц ее можно подавать с pommes frites. [28]

Излагая мне свой заветный рецепт, Массо оживился. Он поведал мне, что живет совершенно один и за зиму отвыкает от человеческого общества. Всю свою жизнь он прожил в горах, но, возможно, сейчас настало время переехать в деревню и обосноваться среди людей. Конечно, ему невыносимо грустно расставаться с этим прекрасным домом, таким спокойным, так хорошо защищенным и от мистраля, и от жара полуденного солнца — домом, в котором он провел столько счастливых лет. Скорее всего это расставание разобьет ему сердце, если только… — Массо пристально посмотрел на меня затуманившимися от эмоций голубыми глазками —…если только он не решит оказать мне неоценимую услугу, дав какому-нибудь из моих друзей шанс купить это замечательное имение.

Я взглянул вниз на скрытый в глухой тени полуразвалившийся дом, на трех собак, бессмысленно бегающих по двору на ржавых цепях, и подумал, что, пожалуй, в целом Провансе не найти менее привлекательного места для жизни. Здесь не было ни солнца, ни красивого вида, ни ощущения простора, и я мог поклясться, что и внутри дом такой же запущенный и мрачный, как и снаружи. Я пообещал Массо, что при случае упомяну о его предложении своим друзьям, и он заговорщицки подмигнул мне:

— Всего миллион франков. За такие деньги это просто подарок.

А кроме того, пока он еще не покинул этот райский уголок, я могу совершенно безвозмездно пользоваться его обширнейшими познаниями в области сельской жизни. Он знаком с каждым сантиметром этого леса, может рассказать мне, где растут грибы, куда приходят на водопой дикие кабаны, как правильно выбрать ружье и как натаскать охотничью собаку — и весь этот кладезь премудрости он готов предоставить в мое распоряжение по первой же просьбе. Я искренне поблагодарил его.

— C'est normale, [29] — кивнул Массо и отправился вниз по холму в свою резиденцию, стоимостью в миллион франков.

Когда в деревне я сообщил своему приятелю, что познакомился с Массо, тот ухмыльнулся:

— Он рассказал тебе, как готовить лисицу? — Я кивнул. — А свой дом пытался продать? — Я снова кивнул. — Старый blagueur. [30] У него не все дома.

Может, и так, но меня это не волновало. Массо мне понравился, и я уже предчувствовал, что он станет бесценным источником увлекательной и весьма недостоверной информации. Теперь, когда Массо взялся посвящать меня в тонкости сельской жизни, а месье Меникуччи — в серьезные научные теории, мне оставалось только найти лоцмана, способного провести наш корабль по мутным водам французской бюрократии, кишащим минами, мелями и опасными рифами.

Вообще-то, учитывая все сложности, с которыми мы столкнулись, когда приобретали дом, нам следовало ожидать чего-то подобного. Мы хотели купить, владелец хотел продать, цена всех устраивала — казалось бы, что может быть проще? Но нет! Против собственной воли и желания мы надолго сделались участниками национальной французской забавы — сбора документов. От нас потребовали: свидетельства о рождении, чтобы доказать, что мы существуем на свете; паспорта, чтобы доказать, что мы — подданные Британии; свидетельство о браке, чтобы доказать наше право приобрести дом в совместное владение; свидетельства о разводах, чтобы доказать, что свидетельство о браке имеет законную силу; документ, подтверждающий тот факт, что у нас имеется постоянный адрес в Англии (наши водительские удостоверения, в которых этот адрес указан черным по белому, были сочтены недостаточным доказательством того, что мы действительно там проживаем. Не найдется ли у нас какого-нибудь более убедительного документа — например, старого счета за электричество?). Бумажки летали между Англией и Францией несколько недель до тех пор, пока в папке у местного нотариуса не сосредоточилась вся информация о нашей жизни за исключением, наверное, только отпечатков пальцев и данных о группе крови. Только после этого сделка наконец состоялась.

Тогда мы наивно решили, что все эти бюрократические препоны нам приходится преодолевать лишь потому, что мы — иностранцы, желающие купить крошечный кусочек Франции, и, следовательно, представляем потенциальную угрозу интересам национальной безопасности. Менее важная операция, несомненно, потребует гораздо меньше сил и времени. И мы отправились покупать машину.

Наш выбор пал на стандартный «Citroën deux chevaux» [31] — модель, которая практически не менялась за последнюю четверть века. Именно поэтому запасные части к ней можно купить в любой деревне. Механически она устроена не сложнее, чем простая швейная машинка, и любой мало-мальски опытный сельский кузнец способен починить ее. Она недорого стоит, а ее верхний предел скорости не покажется опасным даже самому осторожному водителю. Единственным ее недостатком является то, что подвеска изготовлена из чего-то похожего на желе, и поэтому «Citroën deux chevaux»  может считаться единственной машиной в мире, при езде на которой можно заработать морскую болезнь. Но в целом это очень практичное и симпатичное транспортное средство, и, к нашей радости, оно имелось в продаже в том гараже, куда мы пришли.

Продавец внимательно изучил наши права, действительные во всех странах Общего рынка вплоть до начала следующего века, и с выражением глубокой печали отрицательно покачал головой:

— Non. 

— Non? 

— Non. 

Мы порылись по карманам и достали свое секретное оружие: два паспорта.

— Non. 

Мы снова полезли в карманы. Чего же он еще хочет? Свидетельство о браке? Старый счет за электричество? Решив, что гадать бессмысленно, мы прямо спросили у него, что еще, кроме денег, требуется для того, чтобы купить машину.

— У вас имеется французский адрес?

Мы сообщили ему свой французский адрес, и он с величайшей тщательностью вписал его в квитанцию, несколько раз проверив, достаточно ли четко отпечатываются буквы на третьем экземпляре.

— А у вас имеется какое-нибудь доказательство, что это действительно ваш адрес? Счет за телефон, например? Или за электричество?

Мы объяснили, что еще не получали никаких счетов, потому что недавно вселились. Он объяснил, что адрес необходим для того, чтобы выписать carte grise [32] — документ, свидетельствующий, что мы являемся владельцами автомобиля. Нет адреса — нет carte grise,  нет carte grise  — нет машины.

К счастью, инстинкт дельца оказался сильнее инстинкта бюрократа, и, наклонившись к нам поближе, продавец предложил выход из сложившегося тупика: мы предъявляем ему купчую на дом, и тогда он быстренько оформляет покупку — и мы получаем машину. Купчая на дом хранилась у нотариуса, а его офис находился в пятнадцати милях от гаража. Мы съездили туда, вернулись и триумфально положили на стол владельца купчую на дом и уже выписанный чек. Теперь мы можем забрать свою машину?

— Malheureusement, поп. [33]

Оказывается, придется подождать, пока местный банк оплатит чек. Это займет не больше четырех— пяти дней. А не можем ли мы прямо сейчас пойти в банк и разобраться с чеком немедленно? Нет, не можем, потому что в банке сейчас перерыв на ланч. Две силы, составляющие мировую славу Франции — бюрократия и гастрономия, — объединились ради того, чтобы поставить настырных иностранцев на место.

В итоге мы с женой заболели легкой формой паранойи и несколько недель, выходя из дома, брали с собой все содержимое семейного архива. Мы предъявляли свои паспорта и свидетельства о рождении всем, начиная с кассирши в супермаркете, кончая старичком из кооператива, который грузил в нашу машину ящики с вином. Паспорта рассматривали с тем почтением, какое вызывает во Франции любой документ, но потом нас, как правило, спрашивали, зачем мы носим их-с собой. Неужели в Англии это обязательно? Какая странная и тяжелая для жизни страна! В ответ нам оставалось только пожимать плечами. Мы и пожимали.

Холода продержались до последних дней января, а потом стало заметно теплее. Я уже чувствовал в воздухе весну, но хотел услышать подтверждение этому из уст местного эксперта. На эту роль идеально подходил мой лесной знакомец.

Массо задумчиво подергал себя за ус. Есть… есть некоторые знаки, подтвердил он. Крысы чувствуют приближение тепла скорее всяких спутников, и вот уже несколько дней подряд они проявляют небывалую активность на его чердаке. Прошлой ночью они так расшумелись, что не давали ему уснуть, и, чтобы их утихомирить, пришлось всадить пару зарядов в потолок. Eh, oui.  А еще скоро на небе появится молодой месяц, а это всегда означает перемену погоды. Основываясь на двух этих знамениях, Массо уверенно предсказал раннюю и теплую весну. Я поспешил домой, чтобы проверить, не появились ли бутоны на миндальном дереве и не пора ли чистить бассейн.

ФЕВРАЛЬ



Как правило, первая страница нашей газеты «Le Provençal»  посвящена превратностям судьбы местной футбольной команды, самовосхвалениям мелких политиков, драматичным отчетам об ограблении супермаркета в Кавайоне («Чикаго в Провансе!») и, время от времени, сообщениям о том, что в дорожной аварии погиб очередной владелец маленького «рено», пожелавший превысить рекорд скорости великого Алана Проста.

Но как-то утром в начале февраля вся эта пестрая смесь оказалась забытой ради события, не имевшего никакого отношения ни к спорту, ни к преступности, ни к политике. «ПРОВАНС ПОД СНЕЖНЫМ ОДЕЯЛОМ!» — кричал заголовок, и за этими четырьмя словами легко угадывались надежды главного редактора на неиссякаемый поток замечательных новостей, вызванных столь неразумным поведением природы. Вскоре, несомненно, появятся сенсационные материалы о матерях с грудными детьми, чудом оставшихся в живых после ночи, проведенной в заваленном снегом автомобиле; о стариках и старушках, едва избежавших смерти от переохлаждения благодаря своевременной помощи бдительных соседей; об альпинистах, спасенных вертолетом прямо со склона Монт-Венту; о героических почтальонах, своевременно доставивших счет за газ, невзирая на непроходимые сугробы; о местных старожилах, вспоминающих природные катаклизмы прошлых лет. Словом, впереди журналистов ждала масса замечательного материала, и я просто видел, как автор первой статьи, поставив очередной восклицательный знак, в предвкушении потирает руки.

Текст иллюстрировали две фотографии: укутанные снегом пальмы вдоль Английской набережной в Ницце, похожие на ряд белых ажурных зонтиков, и человек, будто упрямую собаку, тащащий за шнур электрический радиатор по заснеженной улице Марселя. Фотографий из сельской местности не было, потому что сельская местность осталась вне пределов досягаемости фотокорреспондентов. Ближайший снегоочиститель работал к северу от Лиона, в трех сотнях километров от нас, а даже самые отчаянные журналисты в Провансе знают, то лучший способ избежать опасных заносов на обледеневшей дороге — это остаться дома или пересидеть непогоду в ближайшем баре. В конце концов, это ведь не навсегда. Просто временное отклонение от нормы, каприз природы, повод заказать лишнюю чашечку café crème, [34] а может, и чего-нибудь покрепче, чтобы разогнать сердце, перед тем как выходить на мороз.

Тишина, установившаяся в нашей долине во время январских холодов, стала еще глубже и непроницаемей, как будто снег добавил лишний слой звукоизоляции. Теперь весь Люберон был в нашем распоряжении — миля за милей ослепительного, безупречно белого пространства, лишь изредка помеченного торопливыми строчками беличьих или заячьих следов и неуклюжими отпечатками наших собственных ботинок. Другие люди на горе в эти дни не появлялись. В более теплую погоду мы частенько встречали здесь охотников, оснащенных всем необходимым, для того чтобы бросить вызов дикой природе: хрустящими багетами, салями, пивом, пачками «Галуаз» и огнестрельным оружием, но сейчас и они предпочитали отсиживаться по своим норам. Те звуки, что мы изредка слышали и сначала принимали за выстрелы, оказались просто треском веток, ломающихся под тяжестью снега. Все остальное время стояла такая тишина, что, как позже заметил Массо, слышно было, как пукает мышь.

Дорожка, ведущая к нашему дому, превратилась в миниатюрную горную цепь: ветер намел на ней гряду глубоких сугробов, преодолеть которые можно было только пешком. Покупка хлеба теперь превратилась в двухчасовую, полную опасностей экспедицию в Менерб и обратно. На дороге я не встретил ни одного автомобиля — все машины фермеров превратились в пышные сугробы и терпеливо, словно овцы, стояли вдоль обочин. Эта похожая на рождественскую открытку погода очень развлекала местных жителей, и они покатывались со смеху, наблюдая, как их соседи и родственники с изяществом пьяных фигуристов пытаются сохранить равновесие на крутых и скользких тротуарах. Два человека, вооруженные метлами, — муниципальные уборщики — расчистили проходы к основным заведениям — мясной лавке, булочной, épicerie [35] и кафе, — и жители городка собирались у них кучками, чтобы погреться на солнышке и похвалиться собственным мужеством перед лицом разбушевавшейся стихии. Со стороны мэрии показался одинокий лыжник и с достойной восхищения точностью столкнулся с другим несамоходным транспортным средством — единственными в городе древними санками. Жаль, что поблизости не оказалось корреспондента из «Le Provençal»:  на следующий день газета, несомненно, вышла бы с большим заголовком: «НОВЫЕ ЖЕРТВЫ СНЕГОПАДА: ДВА ЧЕЛОВЕКА ПОСТРАДАЛИ ПРИ ЛОБОВОМ СТОЛКНОВЕНИИ», к тому же и наблюдать за всей этой сценой можно было, не выходя из уютного кафе.

Наши собаки валялись в снегу, как молодые медведи, с разгону влетали в пушистые сугробы, выскакивали оттуда с побелевшими усами и огромными прыжками в шлейфе снежной пыли носились по полям. А кроме того, они учились кататься по льду. Пруд, который еще несколько дней назад я собирался почистить и подготовить к купальному сезону, превратился в зелено-голубой кусок льда и стал для них объектом повышенного интереса. Сначала пес ставил на лед обе передние лапы, вслед за ними — очень осторожно — одну из задних, а потом к ним присоединялась и последняя, четвертая. На пару секунд он замирал, вероятно раздумывая над удивительной загадкой жизни — как это получается, что он стоит на том, что еще вчера можно было пить? — а потом, энергично размахивая хвостом, пытался двигаться. Раньше я всегда полагал, что животные устроены примерно так же, как автомобили с полным приводом, и движущая сила у них распределяется одинаково по всем четырем ногам, и только теперь выяснил, что нам достались две заднеприводные собаки. Поэтому, хотя голова и передние лапы и имели намерение двигаться вперед по прямой линии, задняя часть, включая хвост, вдруг начинала бешено мотаться из стороны в сторону и увлекала за собой переднюю, что иногда приводило к опрокидыванию всей собаки.

Все эти пустынные пространства, покрытые девственным снегом, и непривычное чувство отрезанности от всего мира доставляли нам немалое удовольствие в дневное время. Мы подолгу гуляли, кололи дрова, очень много ели за ланчем и почти не мерзли. Но по ночам, несмотря на огонь в камине, толстые свитера и еще более обильные, чем ланчи, обеды, холод, сочащийся из каменных стен и полов, пробирал нас до костей и пальцев ног. До девяти утра мы не решались вылезти из постели, а за завтраком над столом стоял пар от нашего дыхания. Если теория Меникуччи была верной и наш мир действительно делался все более плоским, значит, и следующие зимы будут похожи на эту. А в таком случае пора прекратить притворяться, будто мы живем в субтропическом климате, и всерьез задуматься о центральном отоплении.

Я позвонил месье Меникуччи, и он с тревогой осведомился, как ведут себя наши трубы. Я поспешил заверить его, что с трубами все в порядке. «Слава богу, — отозвался он, — потому что на улице минус пять, дороги скользкие, а мне уже пятьдесят восемь лет, и я не собираюсь выходить из дома. — Он немного помолчал и добавил: — Я лучше поиграю на кларнете». Выяснилось, что он делает это каждый день, чтобы сохранить гибкость пальцев и на время отвлечься от водопроводно-канализационных тягот. Ознакомившись со взглядами месье Меникуччи на музыку барокко, я не без труда вернул разговор к более низменным сферам, а именно к арктическому холоду в нашем доме. В конце концов мы договорились, что, как только дороги растают, я нанесу ему визит. В доме у месье Меникуччи имеются все виды обогревательных приборов: газовые, масляные, электрические и даже — его последнее приобретение! — вращающаяся солнечная батарея. Он покажет мне их все, а к тому же у меня будет возможность познакомиться с мадам, его женой, обладательницей недурного сопрано. Судя по всему, мне предстояло послушать концерт в окружении труб и радиаторов.

Вдохновленные надеждой, что скоро в доме станет тепло, мы опять начали строить планы на лето. Прежде всего нам хотелось превратить наш большой, вымощенный плиткой, наполовину крытый двор в гостиную на открытом воздухе. Там уже имелись очаг для барбекю и бар в дальнем углу и не хватало только большого и солидного стола. Стоя по колено в снегу, мы представляли себе ленивый обед где-нибудь в середине августа, просторный квадратный стол, за который легко усядутся восемь босых загорелых людей, а в середине еще останется много места для огромных мисок с салатом, для pâté  и сыров, для холодных, зажаренных в прованском масле перцев, хлеба с оливками и запотевших бутылок с вином. Мы прутиком начертили на снегу контур стола, и мистраль быстро занес его, но решение уже было принято: стол будет квадратным, а столешница из цельного местного камня.

Как и все приезжающие в Люберон, мы не уставали удивляться разнообразию фактур и оттенков местного камня. Тут были камни на любой вкус: от pierre froide [36] из каменоломни в Тавеле — гладкого, очень плотного и светло-бежевого, до pierre chaude, [37] белоснежного и рыхлого, из Лакоста, и между ними — еще не менее двадцати фактур и оттенков. Имелся особый камень для каминов и бассейнов, камень для лестниц, камень для полов и для стен, для садовых скамеек и кухонных раковин. Он мог быть шершавым или гладким, остроугольным или с закругленными краями, вытесанным ровно или с прихотливыми изгибами. Здесь использовали камень там, где в Америке или Англии строители применили бы дерево, пластик или металл. У этого материала, как мы недавно выяснили, имелся единственный недостаток — зимой он был очень холодным.

Но больше всего поразила нас цена. Если считать на метры, камень оказался дешевле линолеума, и мы, забыв о стоимости доставки и услуг камнереза, обрадовались и решили отправиться на каменоломню немедленно, не дожидаясь весны.

Друзья порекомендовали нам мастера по имени Пьерро, который хорошо работал и недорого брал, но предупредили, что он со странностями, un original.  Первое свидание было назначено на половину девятого утра — время, когда на каменоломне еще тихо.

Мы отыскали указатель на шоссе к северу от Лакоста и свернули на узкую дорожку, петляющую между дубов, которая в конце концов вывела нас на открытое пространство, ничуть не похожее на промышленную зону. Мы уже решили, что ошиблись, и собирались развернуться, но тут заметили огромную дыру, словно выгрызенную в теле земли. Ее склоны были усыпаны глыбам необработанного камня и уже готовыми могильными памятниками, мемориальными досками, гигантскими садовыми урнами, ангелами с крыльями и страшными пустыми глазами, миниатюрными триумфальными арками и приземистыми колоннами. В дальнем углу ютилась небольшая халупа с окнами, покрытыми толстым слоем каменной пыли.

Мы постучались, вошли и внутри обнаружили Пьерро — косматого, с всклокоченной черной бородой и кустистыми бровями. Вид у него был очень пиратский. Он приветствовал нас, смахнув верхний слой пыли с двух стульев при помощи старой фетровой шляпы, а потом аккуратно водрузил ее на телефонный аппарат.

— Англичане?

Мы кивнули, и он, похоже, проникся к нам доверием.

— У меня английская машина, винтажный «астон-мартин». Magnifique. [38] — Он поцеловал сложенные вместе кончики пальцев, посыпав при этом бороду белой пылью, и начал рыться в бумагах, лежащих на столе. Облачка белой пыли поднимались в воздух. Видимо, где-то там у него хранилась фотография.

Телефон издал серию скрежещущих звуков. Пьерро выручил его из-под шляпы, с очень серьезным лицом выслушал кого-то и повесил трубку.

— Еще один могильный памятник, — вздохнул он. — Ох уж эта погода. Старики плохо переносят холод.

Он оглянулся в поисках шляпы, потом обнаружил ее у себя на голове и снова прикрыл телефон, словно пытался защититься от дурных новостей.

После этого Пьерро перешел прямо к делу:

— Мне сказали, вам нужен стол.

Я гордо предъявил ему выполненный мною рисунок со всеми размерами, аккуратно переведенными в метры и сантиметры. Для человека, умеющего рисовать на уровне пятилетнего ребенка, это был почти что шедевр. Пьерро мимолетно взглянул на него, прищурился и отрицательно покачал головой:

— Non.  Для такой площади камень должен быть в два раза толще. Да и основание не выдержит — хрясь! — потому что столешница будет весить… — он накорябал какие-то цифры на моем рисунке, — …килограммов триста-четыреста. — Пьерро перевернул листок и на чистой стороне быстро начертил что-то. — Вот. Вот что вам надо. — Он протянул нам листок. Его рисунок оказался гораздо лучше моего и изображал изящный крепкий стол благородных пропорций. — Тысяча франков, включая доставку.

Мы пожали друг другу руки и договорились, что на этой неделе я еще раз заеду к нему и завезу чек. Что я и сделал как-то в конце рабочего дня и обнаружил при этом, что Пьерро совершенно сменил масть. С самой макушки своей фетровой шляпы до кончика ботинок он оказался ослепительно белым: каменная пыль покрывала его, как сахарная пудра покрывает изделие кондитера. За один рабочий день Пьерро постарел примерно на четверть века. По словам наших друзей, которым я, правда, не стал бы особенно доверять, жена каждый вечер чистила его пылесосом, перед тем как впустить в прихожую, а вся обстановка в доме — от дивана до биде — была выпилена из камня.

Но тогда я легко поверил в эту сказку. Зимой в Провансе, покрытом снегом, все кажется странным и нереальным. Необыкновенная тишина и безлюдье создают ощущение, что мы совершенно отрезаны от всего остального мира и от нормальной жизни. Наверное, мы не слишком удивились бы, если бы встретили в лесу троллей или заметили в лунном свете двуглавого козла. Нам нравился и такой Прованс, совсем непохожий на тот, что мы видели раньше во время своих летних отпусков, но для большинства местных жителей зима означала скуку, депрессию, а иногда и кое-что похуже: нам говорили, что процент самоубийств в Воклюзе выше, чем во всей остальной Франции. Сухие данные статистики обрели для нас реальность, когда мы услышали, что человек, живший всего в двух милях от нас, прошлой ночью повесился.

Когда умирал кто-нибудь из местных, в окнах магазинов и домов вывешивались маленькие печальные объявления, звонили колокола, а по главной улице к кладбищу тянулась длинная процессия одетых в черное людей. Кладбище нередко располагалось на самом высоком месте в деревне. Один деревенский старик объяснил мне, почему это так. «Для мертвых важнее красивый вид, — сказал он. — Они ведь обосновались там надолго». Он так смеялся собственной шутке, что в итоге раскашлялся, и я уже испугался, не пришла ли и его очередь любоваться красивым видом. Когда я рассказал ему о кладбище в Калифорнии, где могила с видом стоит гораздо дороже, чем обычная, старик ничуть не удивился. «Дураков хватает, — пожал он плечами. — И среди живых, и среди мертвых».

Дни проходили, тепла все не прибавлялось, но на дорогах постепенно появилась одна черная полоса, расчищенная тракторами фермеров. С двух сторон ее по-прежнему окружали сугробы. В этой новой дорожной обстановке в поведении французских водителей, обычно ездящих так, словно все они постоянно борются за Гран-при, проявилась новая, совершенно неожиданная черта — бесконечное терпение или, вернее, ослиное упрямство. Несколько раз я наблюдал забавные сценки на дороге, идущей через нашу деревню: по единственной расчищенной полосе осторожно двигается одна машина, а навстречу ей по той же полосе едет другая. Едва не столкнувшись носами, обе останавливаются. Ни одна из них не намерена давать задний ход. Ни одна не собирается рисковать и сворачивать в сугроб. Сверля друг друга глазами через ветровые стекла, водители терпеливо ждут, и каждый из них надеется, что в конце концов сзади к одному из них присоединится вторая машина, и тогда соперник, уступая force majeure, [39] вынужден будет двинуться назад.

В таких вот условиях очень осторожно, едва прикасаясь ногой к педали газа, я и отправился с визитом к месье Меникуччи. Он ждал меня у дверей сарая: на уши натянута привычная шерстяная шапочка, шея и подбородок замотаны шарфом, на руках перчатки, на ногах теплые сапоги — человек научно подошел к задаче сохранения тепла. Мы обменялись вежливыми вопросами о моих трубах и его кларнете, после чего хозяин пригласил меня в свою сокровищницу и продемонстрировал великолепное собрание труб, клапанов, заслонок и таинственных механизмов. Будто говорящий каталог, Меникуччи сыпал коэффициентами теплоотдачи и прочими абсолютно непонятными терминами, а мне оставалось только бессмысленно кивать и поддакивать.

Наконец хвалебное песнопение во славу нагревательных систем подошло к концу.

— Et puis voilà, [40] — закончил Меникуччи и выжидательно посмотрел на меня, видимо полагая, что теперь я знаю о центральном отоплении все, что надо, и вполне могу сделать разумный, хорошо обоснованный выбор.

Меня хватило только на то, чтобы спросить, каким способом он обогревает свой собственный дом.

— О! — Месье Меникуччи, выражая одобрение, постучал себя по лбу. — Совсем неглупый вопрос. Какое мясо ест сам мясник? — Так и не дав ответа, он вышел из сарая, и мы направились в дом.

Там действительно было очень тепло, почти душно, и месье Меникуччи демонстративно и неторопливо снял с себя несколько слоев одежды и даже завернул края шапочки так, что отрылись уши.

Он подошел к батарее и нежно потрепал ее по спинке:

— Видите? Настоящий чугун, а не это merde, [41] из которого в наши дни делают радиаторы. И еще котел… Вы обязательно должны увидеть мой котел. Но — attention! [42] — Он сделал паузу и назидательно потряс костлявым пальцем. — Котел не французский. Только немцы и бельгийцы умеют делать настоящие котлы.

Мы прошли в бойлерную, и я вежливо повосхищался старым, пыхтящим в углу комнаты котлом.

— Он держит двадцать один градус во всем доме, даже когда снаружи минус шесть, — похвастался Меникуччи и распахнул дверь на улицу, чтобы напомнить мне, что такое минус шесть.

Он, несомненно, обладал даром истинного просветителя и по возможности старался иллюстрировать свои тезисы наглядной демонстрацией, как будто имел дело с исключительно тупым ребенком (что в моем случае — по крайней мере во всем, что касалось отопления и водопровода — было вполне оправданно).

Познакомившись с котлом, я вернулся в дом и там познакомился с мадам — миниатюрной женщиной со звучным голосом. Я ведь не откажусь от миндального печенья и стаканчика марсалы? На самом деле больше всего мне хотелось увидеть, как месье Меникуччи в своей шапочке играет на кларнете, но это пришлось отложить до следующего визита. А пока мне было над чем подумать. Направляясь к машине, я оглянулся и посмотрел на вращающуюся солнечную батарею на крыше: покрытая довольно толстым слоем льда, она и не думала вращаться. Я с вожделением представил себе дом, полный чугунных батарей.

Вернувшись домой, я обнаружил, что за время моего отсутствии у гаража выросло некое подобие Стоунхенджа. Это доставили наш стол — площадью пять квадратных футов, толщиной пять дюймов, с массивным основанием в виде креста. Расстояние между местом, где его выгрузили, и местом, где мы хотели его установить, составляло каких-нибудь пятнадцать метров, но с таким же успехом это могло быть пятнадцать миль. Через узкую калитку во двор не смогла бы проехать никакая машина, а высокая стена и черепичная крыша, закрывающая половину двора, не позволяли использовать подъемный кран. Пьерро предупреждал нас, что стол может весить примерно триста килограммов. С виду он казался гораздо тяжелее.

Пьерро позвонил ближе к вечеру.

— Вам понравился стол?

Да, стол, конечно, чудесный, но есть небольшая проблема.

— Вы его уже установили?

Как раз в этом-то и проблема. Может, Пьерро подскажет выход?

— Несколько пар рук, — посоветовал он. — Вспомните, как строились пирамиды в Египте.

Ну конечно. Значит, нам не хватает всего-то пятнадцати тысяч рабов.

— Если ничего не придумаете, позвоните. Я знаком с командой регбистов из Каркасона.

Он весело посмеялся и повесил трубку.

Мы пошли еще раз взглянуть на это чудовище и попытались подсчитать, сколько пар рук потребуется для того, чтобы сдвинуть его с места. Шесть? Восемь? Придется перевернуть его набок, иначе он не пройдет в калитку. Мы представили себе отдавленные пальцы и вылезшие грыжи и с некоторым опозданием сообразили, почему прежний владелец дома предпочел установить легкий складной стол на том месте, которое мы выбрали для этого монумента. Так ничего и не придумав, мы ушли в дом, чтобы, не торопясь, обмозговать проблему у камина с бокалом вина в руке. Вряд ли за ночь кто-нибудь украдет наш стол.

Как выяснилось немного позднее, судьба в тот момент уже выслала к нам помощь. Едва купив дом, мы решили перестроить кухню и провели немало интереснейших часов с нашим архитектором, рисуя картинки и изучая словарь французских строителей: всякие rehausses, faux-plafonds и vide-ordures, plâtrage, dallage  и poutrelles. [43] Правда, первоначальное радостное возбуждение постепенно испарилось, края рисунков со временем обтрепались, а кухня все оставалась нетронутой по самым разнообразным причинам: из-за погоды, из-за того, что штукатур уехал кататься на лыжах, из-за того что старший maçon [44] сломал руку, играя в футбол на мотороллере, из-за того, что все местные поставщики строительных материалов впали в зимнюю спячку. Архитектор, наш бывший соотечественник, а ныне парижанин, предупреждал, что строительные работы в Провансе похожи на окопную войну: долгие периоды бездеятельности и скуки перемежаются взрывами бешеной и шумной активности. В нашем случае первая фаза уж чересчур затянулась, и мы с нетерпением ожидали наступления второй.

Штурмовой отряд с ужасающим грохотом прибыл как-то утром, когда еще не вполне рассвело. Сонные, мы выскочили на улицу, чтобы посмотреть, какая часть дома обрушилась, и обнаружили у дверей грузовичок, из кузова которого, будто пики, торчали разобранные строительные леса.

— Месье Мейл? — раздался жизнерадостный вопль из кабины водителя.

Я подтвердил, что я и есть месье Мейл.

— Ah bon. On va attaquer la cuisine. Allez! [45]

Дверь грузовичка распахнулась, и из него выскочил кокер-спаниель, а за ним выбрались трое мужчин. Потянуло свежим запахом лосьона после бритья, и старший maçon,  едва не раздавив мне руку, представил нам себя и свою бригаду: Дидье, лейтенант Эрик и Малыш — здоровый молодой парень по имени Клод. Такса Пенелопа напрудила целую лужу у самого крыльца и тем самым подала сигнал к началу атаки.

Никогда раньше мы не видели, чтобы строители работали с такой скоростью. Все делалось примерно в два раза быстрее, чем в Англии: леса и дощатый трап, снаружи поднимающийся от земли к окну, собрали еще до того, как окончательно взошло солнце; всего несколько минут спустя кухня лишилась окна и раковины; а в десять часов мы уже стояли на заваленном строительным мусором полу и Дидье вкратце излагал нам план дальнейших разрушений. Он был деловитым и энергичным, с коротко остриженной круглой головой и бравой армейской выправкой. Легко было представить, как он проводит занятия по строевой подготовке где-нибудь в Иностранном легионе и гоняет молодых бездельников до седьмого пота. Его речь тоже была быстрой, энергичной и изобиловала междометиями — бах! бум! хрясь! — которые французы любят использовать всякий раз, когда рассказывают о какой-нибудь аварии или поломке. Судя по всему, у нас в доме будет немало и того и другого. Потолок снимается, пол сдирается, и вся кухня выбрасывается наружу — бац! — через дыру в стене, которая когда-то была окном. Пришпиленное к потолку и полу полотнище полиэтилена отделяло зону боевых действий от остального дома, а моя жена с ее кастрюльками и сковородками была изгнана на задний двор к плите для барбекю.

Жутко было смотреть, с какой веселой свирепостью трое строителей крушили все, что находилось в зоне досягаемости кувалды. Они грохотали, свистели, пели и ругались посреди рушащихся балок и падающих камней и только в полдень (как мне показалось, неохотно) сделали короткий перерыв на ланч. Ланч — не обычная пара бутербродов, а целая пластиковая корзинка, наполненная цыплятами, колбасами и choucroûte, [46] салатами и буханками хлеба, а также настоящими приборами и посудой, — они уничтожили с той же скоростью и энтузиазмом, что и стену в нашей кухне. К счастью, вина никто из них не пил. Страшно подумать, что может наделать пьяный строитель, вооруженный сорокафунтовой кувалдой. Мы их и трезвых-то боялись.

После ланча кухня снова превратилась в кромешный ад и оставалась таковой до семи часов вечера без единого перерыва. Я спросил Дидье, всегда ли они работают по десять-одиннадцать часов в день. Только зимой, ответил он. А летом — шесть дней в неделю по двенадцать-тринадцать часов. Его очень позабавил мой рассказ об английских строителях, которые поздно начинают, рано заканчивают, да еще устраивают десяток перерывов на чай. «Une petite journée», [47] — прокомментировал он и спросил, не знаком ли я с каким-нибудь английским строителем, который ищет работу во Франции: он взял бы его к себе для интересу. Я сомневался, что найдется много желающих.

Работники наконец уехали, а мы оделись как для похода на Северный полюс и в первый раз попытались приготовить обед на нашей временной кухне. Там имелись очаг для барбекю и холодильник, а также газовая плита с двумя конфорками и раковина — словом, все необходимое, кроме стен, а при температуре, которая по-прежнему не превышала нуля, как раз стены и не помешали бы. Но сухие обрезки виноградной лозы весело горели, воздух скоро наполнился ароматом бараньих котлет и розмарина, красное вино отлично заменяло центральное отопление, и новое приключение даже начинало нам нравиться. Во время обеда за столом царило приподнятое настроение, которое, правда, испарилось, как только пришло время идти на улицу, чтобы мыть посуду.

Первыми и верными приметами приближающейся весны стали не бутоны на миндальном дереве и даже не беспокойное поведение крыс на чердаке у Массо, а телефонные звонки из Англии. Мрачный январь был позади, наши бывшие соотечественники оживились, начали строить планы на лето, и мы не уставали поражаться тому, сколь многие из них собирались посетить в этом году Прованс. Телефон, как правило, звонил в тот самый час, когда мы садились обедать — большинство наших собеседников с барским пренебрежением относились к часовой разнице, существующей между Англией и Францией, — и веселый полузабытый голос какого-нибудь шапочного знакомого спрашивал, открыли ли мы уже купальный сезон. Мы старались отвечать на этот вопрос как можно более неопределенно. Было бы жестоко разрушить чужие иллюзии и признаться, что в данный момент мы сидим в зоне вечной мерзлоты, а ледяной мистраль залетает в дом через дыру в стене и грозит вот-вот сорвать тонкую полиэтиленовую занавеску — нашу единственную защиту от свирепой стихии.

Далее разговор строился в основном по одному и тому же сценарию. Наш собеседник интересовался, будем ли мы дома, например, на Пасху, или в мае, или в любой другой интересующий его период. Убедившись, что мы никуда не денемся, он начинал фразу, которой мы скоро научились бояться: «А мы тут как раз думаем побывать в ваших краях примерно в это…» — и замолкал, видимо считая, что именно в этот момент мы должны прервать его, чтобы сделать гостеприимное предложение.

Эта неожиданная популярность и огромное количество новых друзей, с которыми мы были едва знакомы в Англии, нас нисколько не радовали, а главное, мы не знали, как реагировать на подобные звонки. На свете нет существа более толстокожего, чем человек, жаждущий солнца и бесплатного жилья: обычные светские намеки здесь бесполезны. У вас уже будет кто-то гостить в это время? Не волнуйтесь, мы можем приехать и неделей позже. Дом полон строителей? Мы не возражаем: все равно большую часть времени мы собираемся проводить у бассейна. Вы поселили в бассейне барракуду, а на подъезде к дому установили медвежьи капканы? Стали ярыми вегетарианцами? Подозреваете, что у ваших собак бешенство? Мы могли говорить все что угодно, но они твердо решили приехать, и никакие увертки не могли нас спасти.

Мы пожаловались на угрозу летнего нашествия людям, уже давно переехавшим в Прованс, и они сказали, что тоже прошли через все это. Первое лето, уверяли они, будет кошмарным. Зато потом мы научимся говорить «нет». А если не научимся, наш дом на период с Пасхи по конец сентября превратится в небольшой и крайне убыточный отель.

Хороший, но очень грустный совет. Мы со страхом ждали следующего звонка.

Наша жизнь очень изменилась, и изменили ее строители. Теперь нам приходилось вставать в половине седьмого, чтобы позавтракать в тишине. Если мы опаздывали, то разговаривать приходилось, перекрикивая грохот, доносящийся из кухни. Как-то утром, когда все перфораторы и дрели работали на полную мощность, я посмотрел на жену, увидел, как шевелятся ее губы, но не услышал ни слова. В конце концов ей пришлось написать мне записку: «Пей кофе, пока в него не нападал мусор».

Но дело двигалось. Закончив разрушать старую кухню, наши строители начали, не менее громко, созидать новую. Все материалы подавались в дом по наклонному трапу через бывшее окно, расположенное в трех метрах над землей. Я поражался запасу сил у этих парней. Дидье — получеловек-полугрузоподъемник, — не выпуская из уголка губ сигарету, толкал перед собой по крутому трапу тачку с бетоном и еще умудрялся что-то насвистывать. До сих пор не понимаю, как им втроем удавалось работать в таком тесном, неудобном и холодном помещении и при этом неизменно сохранять отличное настроение. Постепенно новая кухня обретала форму, и следующая группа мастеров прибыла, чтобы осмотреть место и скоординировать время работы. В нее входили штукатур Рамон, не расстающийся с заляпанными штукатуркой баскетбольными кедами и радиоприемником, маляр Масторино, плиточник Трюфелли, столяр Занши и chef-plombier, [48] сам месье Меникуччи со своим jeune,  неизменно, будто на поводке, следующим в двух шагах за ним. Иногда их собиралось по шесть или семь человек, и они говорили все одновременно, обсуждая, когда каждый сможет приступить к работе, и в этом случае наш архитектор Кристиан исполнял роль рефери.

Мне пришло в голову, что, если объединить их усилия, у нас окажется достаточно мышечной массы, для того чтобы затащить во двор каменный стол. Я обратился к ним с таким предложением, и все радостно согласились. А почему бы и нет, сказали они. Почему бы и нет, в самом деле? Все выбрались из кухни и сгрудились у стола, покрытого толстым слоем изморози. Шесть пар рук одновременно взялись за плиту, и шесть пар мышц одновременно напряглись, пытаясь поднять ее. Плита не шелохнулась. Потом каждый обошел вокруг стола и задумчиво поцокал языком, но только Меникуччи сумел заглянуть в суть проблемы. Камень — пористый материал, сказал он. Сначала он пропитался водой, как губка, потом вода замерзла, камень замерз, земля замерзла. Voilà!  Теперь стол не сдвинуть с места. Надо подождать, пока он оттает. Кто-то легкомысленно заговорил о ломах и паяльной лампе, но Меникуччи решительно заявил, что все это patati-patata,  что, вероятно, означало то же, что «чушь». Все вернулись на кухню.

Шесть дней в неделю наш дом был полон шума и пыли, и поэтому воскресенья стали еще более желанными, чем обычно. В воскресенье мы могли проспать до половины восьмого — часа, когда собаки требовали, чтобы их вывели на прогулку. В воскресенье нам не надо было выходить на улицу ради того, чтобы поговорить друг с другом. И наконец, в воскресенье мы могли утешать себя тем, что конец всего этого хаоса и разрушения стал еще на неделю ближе. Вот чего мы не могли сделать в воскресенье — так это приготовить праздничный, тщательно продуманный воскресный ланч, как это положено во Франции. Поэтому, используя неудобство нашей временной кухни как предлог, в воскресный полдень мы радостно отправлялись в ресторан.

Перед этим, для того чтобы разжечь аппетит, мы некоторое время читали священные книги гурманов и постепенно привыкли все больше и больше полагаться на справочник Го-Мийо. Спору нет, Мишлен тоже очень хорош и без него ни в коем случае нельзя путешествовать по Франции, но в нем вы найдете только сухую статистику: цены, рейтинги и фирменные блюда. Го-Мийо дает более сочные и колоритные сведения. Из него вы узнаете все о шеф-поваре: молодой он или старый, где учился, успел ли заслужить признание, и если да, то почивает ли на лаврах или продолжает экспериментировать. Справочник расскажет вам и о жене шефа: приветлива она или glaciale. [49] В нем имеются сведения об интерьерах и о наличии красивого вида из окна и открытой террасы, о качестве сервиса и основной клиентуре, о ценах и атмосфере и — часто с мельчайшими подробностями — о меню и винной карте. Конечно, в справочнике попадаются и ошибки и он не свободен от предубеждений, но всегда интересен, забавен, а кроме того, написан живым разговорным языком и поэтому может служить отличным учебным пособием для таких новичков, как мы.

Справочник за 1987 год включал в себя пять с половиной тысяч ресторанов и отелей, и однажды, просматривая его, мы натолкнулись на любопытное заведение, расположенное в городке Ламбеск, в получасе езды от нас. Ресторан размещался в перестроенной мельнице, шеф-поваром в нем была женщина, о которой говорилось, что она «l'une des plus fameuses cuisinières de Provence» [50] и ее стиль был назван «pleine deforce et de soleil». [51] Уже одно это служило вполне достаточной рекомендацией, но больше всего нас заинтриговал возраст шефа: ей исполнилось восемьдесят лет!

В серый и ветреный день мы отправились в Ламбеск. Мы до сих пор чувствовали себя немного виноватыми, если в хорошую погоду сидели в помещении, но сегодня наша совесть могла быть спокойна. Воскресенье выдалось холодным и неприветливым: улицы городка казались неопрятными из-за не стаявших пятен старого снега, и редкие прохожие спешили из булочной домой, нахохлившись и прижимая к груди свежие батоны. Отличная погода для плотного ланча.

Просторный зал со сводчатым потолком был еще совершенно пустым. В нем стояла красивая и старая провансальская мебель: тяжелая, темная, отполированная до блеска. Большие столы располагались на приличном расстоянии друг от друга, что обычно встречается только в самых дорогих столичных ресторанах. Из кухни доносились голоса, бренчание посуды и вкусные запахи, но нас явно еще не ждали. На цыпочках мы двинулись к выходу, решив пока выпить что-нибудь в ближайшем кафе.

— Вы кто? — раздался голос у нас за спиной.

Из кухни вышел старик и теперь разглядывал нас, щурясь от яркого света. Мы объяснили, что заказывали столик пару дней назад.

— Тогда садитесь. Вы же не станете есть стоя. — Он широким жестом обвел зал и столы.

Мы послушно сели. Через пару минут старик вернулся с двумя меню и неторопливо присел за наш столик.

— Американцы? Немцы?

Англичане.

— Хорошо, — кивнул он. — В прошлой войне я воевал вместе с англичанами.

Мы почувствовали, что удачно сдали первый экзамен, а если правильно сдадим и второй, старик, возможно, позволит нам почитать меню, которые он до сих пор держал в руке. Я спросил, что он нам посоветует.

— Да что угодно, — ответил он. — Моя жена все готовит отлично.

Он вручил нам меню и ушел встречать новых посетителей, а мы со сладострастной дрожью пытались сделать выбор между барашком, фаршированным травами, daube, [52] телятиной с трюфелями и загадочным блюдом под названием fantaisie du chef. 

Старик опять подошел к нам, присел, выслушал заказ и кивнул:

— Как всегда. Мужчины обычно выбирают fantaisie. 

Я попросил подать маленькую бутылку белого вина к первому блюду и такую же красного — ко второму.

— Нет, — решительно возразил старик, — так не пойдет.

Он сообщил нам, что пить надо красное Кот-дю-Рон из Визана. Хорошее вино и хороших женщин делают в Визане, пояснил он, а потом поднялся и принес бутылку, добытую из огромного старинного буфета.

— Вот что вы будете пить.

Позже мы заметили, что и на других столиках стояло именно это вино.

Старик поднялся и неторопливо удалился на кухню. Наверное, это был самый старый метрдотель в мире, а сейчас он передавал наш заказ самому старому работающему шеф-повару. Кажется, из кухни доносился и чей-то третий голос, но другого официанта в зале не было, и мы не могли понять, как два человека, которым на двоих исполнилось сто шестьдесят лет, справлялись с такой непростой работой. А тем не менее народу в ресторане все прибывало, и никаких перебоев в обслуживании не случалось. Неторопливо и с достоинством старик делал свое дело, кругами обходил зал и иногда присаживался за столики, чтобы поболтать с клиентами. Когда очередное блюдо было готово, мадам звонила в колокольчик, а ее муж шевелил бровями, притворяясь, что сердится. Если старик не спешил, колокольчик звонил все более и более настойчиво, и тогда он отправлялся на кухню, ворча себе под нос: «j'arrive, j'arrive». [53]

Еда оправдала все наши ожидания и посулы Го-Мийо, а старик оказался прав насчет вина. Оно нам очень понравилось, и к тому времени, когда на стол поставили тарелку с маленькими кругляшками козьего сыра, замаринованного в травах и оливковом масле, мы уже допили бутылку. Я заказал еще одну, маленькую, и официант взглянул на меня неодобрительно:

— А кто поведет машину?

— Моя жена.

Старик опять направился к буфету.

— У нас нет маленьких бутылок, — сказал он, ставя вино на стол. — Можете выпить вот досюда. — И пальцем провел посреди бутылки воображаемую линию.

Кухонный колокольчик перестал звонить, и сама мадам, улыбающаяся и раскрасневшаяся от жара плиты, вышла в зал и спросила у нас, хорошо ли мы поели. На вид ей нельзя было дать больше шестидесяти. Они стояли рядышком, и рука мужа лежала у нее на плече, а она рассказывала нам, что та мебель, что стоит сейчас в зале, это ее приданое. Они любили друг друга и любили свою работу, а мы, выходя из ресторана, думали, что, возможно, старость — это не так уж и страшно.

Штукатур Рамон лежал на спине на неустойчивой платформе под самым потолком. Я протянул ему бутылку пива, и он перевернулся на бок, чтобы удобнее было пить. Лично мне казалось, что в такой позе невозможно ни пить, ни работать, но он уверял, что привык.

— Да и все равно, нельзя же стоять на полу и кидать штукатурку на потолок, — объяснил он. — Тот парень, что расписывал Сикстинскую капеллу — ну, знаете, этот итальянец, — он, наверное, пролежал на спине не одну неделю.

Рамон допил пиво (пятую бутылку за день), отдал мне пустую тару, вежливо рыгнул и вернулся к своим трудам. Он работал неторопливо и ритмично: мастерком намазывал штукатурку на потолок, а потом кистью руки выравнивал ее. Он утверждал, что, когда закончит, потолок будет выглядеть так, словно ему по крайней мере сотня лет. Рамон не верил в валики, распылители и вообще в любые инструменты, кроме мастерка, собственных рук и собственного верного глаза. Как-то вечером, когда он ушел, я проверил все оштукатуренные им поверхности при помощи спиртового уровня. Они оказались безупречными, но при первом же взгляде на них делалось ясно, что это не дешевая штамповка, а ручная работа. Рамон был настоящим художником, и я не жалел потраченного на него пива.

Ветер, задувающий в дыру в стене, вдруг показался мне теплым, и в тот же момент я услышал, как снаружи что-то капает. Я вышел на улицу и обнаружил, что там поменялось время года. Из каменного стола сочилась влага. Наступила весна.

МАРТ



Миндальное дерево осторожно зацветало. Дни стали длинными, а закаты — розовыми и изумительно красивыми. Охотничий сезон закончился: собаки и ружья получили шестимесячный отпуск. На виноградниках кипела жизнь: дисциплинированные фермеры наводили в них порядок, а их более ленивые коллеги поспешно заканчивали обрезку, которую полагалось сделать еще в ноябре. Все жители Прованса стали вдруг непривычно суетливыми, как будто им вкололи порцию какого-то стимулятора.

Облик рынков совершенно изменился. На прилавках, где раньше лежали рыболовные снасти, патронташи, резиновые сапоги и металлические метелки для чистки каминных труб, теперь появился фермерский инвентарь довольно зловещего вида: мачете и культиваторы, косы, мотыги с острыми, изогнутыми зубьями и пульверизаторы, из которых польется смертельный дождь на любой сорняк или насекомое, настолько храброе или глупое, чтобы угрожать виноградникам. А еще везде продавались цветы, рассада и первые весенние овощи, совсем маленькие. Столики и стулья выбрались из кафе на улицу и захватили тротуары. Люди двигались быстро и целеустремленно. Пара оптимистов уже выбирала открытые сандалии в большой корзине, выставленной у входа в обувной магазин.

Словно протестуя против всего этого взрыва активности, работа в нашем доме совершенно замерла. Повинуясь какому-то первобытному весеннему зову, наши строители забрали свои инструменты и ушли, оставив нам вместо себя несколько мешков сухой штукатурки и кучу песка — залог того, что в один прекрасный день они вернутся и закончат то, что и так уже почти закончили. Неожиданное исчезновение строителей — феномен, хорошо известный по всему миру, но в Провансе он имеет свои нюансы и четкий сезонный график.

Три раза в году: на Пасху, в августе и на Рождество — владельцы дач сбегают из своих парижей, цюрихов, дюссельдорфов и лондонов ради того, чтобы несколько дней или недель пожить простой сельской жизнью. И каждый раз, перед тем как приехать, они неизбежно вспоминают, что им не хватает чего-то очень важного: нескольких мраморных биде, прожектора над бассейном, новой плитки на террасе, новой крыши на домике для слуг. Как, скажите на милость, можно наслаждаться простой сельской жизнью безо всех этих важных мелочей? В панике они звонят местным мастерам и строителям. Сделайте все это — непременно сделайте! — до нашего приезда. Само собой разумеется, что такая срочная работа будет хорошо оплачена. Скорость имеет значение, деньги — нет.

Перед таким соблазном устоять невозможно. Ведь все хорошо помнят то время, когда Миттеран впервые пришел к власти, а богатеи впали в финансовый паралич и поглубже закопали свою наличность. Тогда в Провансе все строители сидели без работы, и, кто знает, не вернутся ли плохие времена снова? Поэтому ни одно предложение не отклоняется, а менее настырные клиенты остаются жить в недоделанных комнатах и каждый раз, выходя из дома, перешагивают через забытую у порога бетономешалку.

Существуют два способа реагировать на подобную ситуацию. Ни один из них не даст положительных результатов, но первый сбережет ваши нервы, а второй вконец расстроит их. Мы испробовали оба.

Сначала мы попытались сделаться философами и относиться к дням и неделям задержки так, как это принято в Провансе — то есть радоваться солнцу и забыть наконец о типично городской спешке. Этот месяц, следующий месяц — какая разница? Выпей pastis  и расслабься. Пару недель это помогало, но потом жена заметила, что строительные материалы, сложенные на заднем дворе, начали покрываться молодой весенней травкой. Мы решили, что надо сменить тактику и добиться от нашей небольшой и неуловимой бригады хоть какой-нибудь твердой даты. Опыт получился весьма интересным и поучительным.

Мы скоро выяснили, что время в Провансе — категория относительная и очень эластичная, даже когда называются совершенно точные сроки. Un petit quart d'heure, [54] например, означает всего лишь «сегодня». Demain  значит «как-нибудь на этой неделе». А самый эластичный сегмент une quinzaine [55] может означать что угодно — от трех недель до пары месяцев или лет, но ни в коем случае не четырнадцать дней. Также мы научились понимать язык жестов, сопровождающих любой разговор о сроках. Когда провансалец смотрит вам прямо в глаза и уверяет, что в следующий вторник в восемь ноль-ноль он будет стоять у вас на пороге со всеми инструментами, непременно обратите внимание на его руки. Если они неподвижны или одна из них успокаивающе похлопывает вас по плечу — ждите его во вторник. Если рука поднимается примерно до уровня пояса ладонью вниз и начинает медленно колебаться в горизонтальной плоскости — рассчитывайте увидеть его в среду или четверг. Если же рука мечется быстро, будто собачий хвост, — значит, он имеет в виду следующую неделю, или месяц, или бог знает что — все зависит от обстоятельств, а те не в его власти. Все эти движения являются скорее всего инстинктивными, и поэтому им можно верить больше, чем словам. Зачастую их смысл подчеркивается употреблением магического слова normalement. [56] Одно это слово стоит целой статьи в страховом полисе, при помощи которой страховщики освобождают себя от ответственности — той самой, которая обычно печатается самым мелким шрифтом. Normalement  может означать: при условии, что не пойдет дождь; при условии, что не сломается машина; при условии, что шурин не унесет ящик с инструментами. Мы вздрагивали каждый раз, когда слышали его.

Но, несмотря на то что наши строители столь пренебрежительно относились к пунктуальности и категорически отказывались пользоваться телефоном, для того чтобы сообщить нам, когда они придут или не придут, мы не могли долго сердиться на них. Они всегда были такими обезоруживающе веселыми, они так здорово и подолгу работали, если работали вообще, да и результаты их работы были просто великолепны. В конце концов, они стоили того, чтобы их подождать. И мало-помалу мы опять превратились в философов и приняли провансальскую концепцию времени. Отныне, пообещали мы себе, мы заранее будем готовы к тому, что ничто не случается тогда, на когда это запланировано. Достаточно и того, что это случается вообще.

Фостен вел себя странно. Вот уже два или три дня он бороздил виноградник на тракторе, волоча за собой хитроумное приспособление с торчащими металлическими кишочками, из которых прямо под лозы изрыгалось удобрение. Но время от времени он останавливал свой трактор, выбирался из него и пешком шел на дальнее поле, сейчас пустое и заросшее, на котором в прошлом году росли дыни. Он внимательно рассматривал поле с одного конца, потом опять садился в свой трактор, удобрял еще один ряд и шел рассматривать другой конец пустого поля. Он мерил его шагами, он качал головой, он чесал затылок. Когда Фостен отправился домой на ланч, я сам поспешил на бахчу, чтобы проверить, что интересного он там обнаружил. Поле показалось мне совершенно обыкновенным: сорняки, обрывки пластика, оставшиеся от тех сеток, что защищали прошлогодний урожай — бахча как бахча. Может, Фостен подозревает, что здесь зарыт клад? Как-то мы откопали у самого дома пару золотых наполеоновских монет, и он сказал, что, если порыться, можно найти и еще. Но крестьянин не станет зарывать золото посреди возделываемого поля — скорее он спрячет его в колодце или под плитками, которыми вымощен двор. Странно.

В тот же вечер они с Анриеттой явились к нам с визитом и принесли с собой баночку домашнего паштета из кролика. Фостен, вырядившийся в белые ботинки и оранжевую рубаху, был непривычно элегантен и деловит. Еще не допив первого pastis,  он с таинственным видом наклонился ко мне и заговорил о деле. Известно ли нам, что вино, производимое на наших виноградниках, Кот-де-Люберон скоро получит статус Appellation Contrôlée? [57] Он снова откинулся на спинку кресла, медленно покивал и несколько раз сказал «eh oui»,  давая нам время осознать всю важность услышанной новости. Следовательно, продолжал Фостен, наше вино станет гораздо дороже, а владельцы виноградников получат больше денег. И чем больше вина они произведут, тем больше денег получат.

Это было ясно и без объяснений, поэтому Фостен пригубил второй стаканчик pastis  — пил он деликатно, но молниеносно и всегда добирался до дна стакана быстрее, чем я ожидал, — и изложил нам свое предложение. Он считает, что дынное поле можно использовать куда более эффективно. Фостен с интересом понюхал оставшийся в стаканчике pastis,  а Анриетта тем временем извлекла из сумочки какой-то документ и протянула его нам. Это был droit d'implantation  — документ, подтверждающий наше право высаживать виноградную лозу, дарованное нам самим правительством. Размахивая стаканом, Фостен произнес речь, не оставившую камня на камне от дурацкой идеи продолжать выращивание дынь: они требуют слишком много времени и воды, а кроме того, в любую минуту их могут съесть дикие кабаны, специально для этого спускающиеся летом с гор. Только в прошлом году родной брат Фостена Жак потерял треть урожая дынь. И все их поели эти свиньи! Столько денег погибло в утробах у хрюшек! Фостен горестно потряс головой и утешил себя третьим стаканчиком pastis. 

Кстати, он тут случайно произвел подсчеты. Вместо невыгодных дынь на нашей бахче может поместиться тысяча триста новых саженцев. Мы с женой переглянулись. Нам в равной степени нравились и вино, и Фостен, а ему явно очень хотелось расширить производство. Мы легко согласились с тем, что новые саженцы — это неплохо, но как только они с Анриеттой ушли, мы и думать забыли об этом разговоре. Фостен — человек неторопливый и основательный, спешить он не любит, да и в любом случае в Провансе ничего не делается быстро. Возможно, к следующей весне он и созреет.

Но на следующее утро в семь часов трактор уже вспахивал нашу бахчу, а через два дня прибыла и посадочная команда: пять мужчин, две женщины и четыре собаки. Всеми ими командовал chef des vignes [58] месье Бошьер — человек, который вот уже сорок лет сажал виноград в Любероне. Трактор тянул за собой маленький плуг, а за плугом, с трудом выдергивая из рыхлой земли ноги в брезентовых сапогах, шел лично месье Бошьер, строго следящий за тем, чтобы борозда получалась идеально ровной и находилась на достаточном расстоянии от соседней. Потом на противоположных концах каждой борозды воткнули по бамбуковому шесту и натянули между ними бечевку. Теперь наша бахча, расчерченная ровными полосами, была готова превратиться в виноградник.

Пока из фургона выгружали новые саженцы — малютки размером с мой большой палец, с пятнышком красного воска на макушке, — месье Бошьер осматривал инвентарь. До этого я наивно полагал, что процесс посадки новой лозы давно механизирован, но сейчас обнаружил, что из инструментов у бригады имеются только полые металлические трубки и большой равносторонний треугольник, сколоченный из деревянных жердей. Все столпились вокруг месье Бошьера, он распределил обязанности, и нестройными рядами работники двинулись на поле.

Бошьер шел впереди всех и, будто колесо, катил рядом с собой деревянный треугольник, чьи концы через равные промежутки оставляли на борозде глубокие отметины. За ним шли двое мужчин и втыкали в отметины полые трубки — в земле образовывались отверстия для будущих саженцев. Следом двигался арьергард, который, собственно, и производил посадку. Две приехавшие женщины вместе с женой и дочерью Фосгена оделяли мужчин саженцами и советами, а также ехидно комментировали их разнообразные головные уборы — особенно щеголеватую морскую фуражку Фостена. Собаки развлекались тем, что всем мешали, путались в бечевке и вообще вносили в работу приятное оживление.

Со временем расстояние между работниками все больше увеличивалось — Бошьер уже метров на двести ушел вперед, — но это нисколько не мешало им непрерывно болтать, причем самая оживленная беседа происходила, как правило, между двумя людьми, находящимися дальше всего друг от друга. Остальные члены бригады в это время тоже не молчали, а громко гоняли собак и спорили о том, насколько ровной получается линия саженцев. Вся эта шумная процессия двигалась взад и вперед по полю до самого полудня, а потом Анриетта принесла две большие корзины, и работа временно остановилась.

Все расселись на зеленой травке, покрывающей склон чуть выше виноградника, и с завидным рвением накинулись на содержимое корзин. В них оказались четыре литра вина и целая гора поджаренных с сахаром кусочков хлеба под названием tranches dorées  — хрустящих, золотистых и изумительно вкусных. Отец Фосгена пришел посмотреть на проделанную работу, и мы издалека наблюдали, как он ходит по полю, с критическим видом тычет в землю свою палку, а потом удовлетворенно кивает. Потом папаша Андре подошел к нам, чтобы выпить стаканчик вина и, будто старая ящерица, погреться на солнышке. Почесывая собаке живот кончиком своей измазанной в земле палки, он спросил Анриетту, что она приготовит сегодня на обед. Папаша Андре хотел пообедать пораньше, чтобы успеть посмотреть «Санта-Барбару», свой любимый сериал.

Когда все вино было выпито, мужчины поднялись на ноги, стряхнули с себя крошки и опять отправились работать. Когда поздно вечером все закончилось, наша когда-то неопрятная бахча совершенно преобразилась: выстроившись безупречно ровными рядами, из земли торчали крошечные саженцы, едва видные в лучах заходящего солнца. Все столпились у нас во дворе, чтобы немного размять спины и выпить на дорожку, а я отозвал Фостена в сторонку и поинтересовался, во что обойдется проработавший у нас три дня трактор и вся эта рабочая сила. Сколько мы должны этим людям? Фостен замахал руками и даже отставил стакан с pastis,  чтобы получше мне все объяснить. Выяснилось, что платить нам придется только за саженцы, а что касается всего остального, в долине существует особая система: соседи сообща и совершенно бесплатно помогают тем, кто производит большую посадку или обновление лозы. В итоге никто не остается в накладе, а кроме того, таким образом можно избежать неприятных объяснений с les fiscs [59] из налоговой. Фостен улыбнулся, с хитрым видом постучал себе пальцем по носу и как бы между прочим спросил, не желаем ли мы, кстати, посадить еще двести пятьдесят саженцев спаржи, раз уж трактор и работники все равно здесь. Это было осуществлено уже на следующий день. Так развалилась наша теория о том, что в Провансе ничего не делается быстро.

Весной Люберон зазвучал по-новому. Птицы, которые всю зиму где-то прятались, теперь, убедившись, что охотники и собаки оставили их в покое, выбрались наружу и запели. Подходя к жилищу Массо, я, кроме их трелей, слышал только один посторонний звук — яростный стук молотка. Возможно, Массо в предвкушении туристического сезона решил прибить на свой дом табличку «Продается».

Я обнаружил его на укромной тропинке за домом. Мой приятель задумчиво рассматривал полутораметровую палку, которую воткнул в землю в узкий просвет между деревьями на опушке поляны. Наверху к палке был прибит ржавый кусок жести, по-видимому вырезанный из консервной банки, с грозной белой надписью: «PRIVÉ!» [60] Еще три куска жести, три палки и несколько валунов лежали на тропинке у ног Массо. Судя по всему, он решил забаррикадировать поляну. Он буркнул себе под нос что-то похожее на приветствие, воткнул в землю вторую Палку и принялся забивать ее в землю с таким ожесточением, как будто она чем-то сильно обидела его.

Я поинтересовался, что это он делает.

— Защищаюсь от немцев, — процедил Массо и начал укладывать булыжники в промежуток между палками.

Поляна находилась довольно далеко от его дома и на обращенной к лесу стороне тропинки. Она никак не могла принадлежать Массо. Я сказал ему, что всегда думал, будто поляна — это территория национального парка.

— Так и есть, — отозвался он. — Но ведь я француз. Значит, она принадлежит мне, а не немцам. — Он подкатил еще один булыжник. — Они приезжают сюда каждое лето, ставят свои палатки и загаживают весь лес своим merde. 

Массо выпрямился, закурил сигарету, а пустую пачку выбросил в кусты. Я спросил, не может ли случиться так, что один из этих немцев захочет купить его дом.

— Немцы с палатками не покупают ничего, кроме хлеба, — с глубоким отвращением произнес он. — Вы бы видели их машины — доверху забиты немецкими сосисками, немецким пивом и банками с немецкой кислой капустой. Они все привозят с собой. Жмоты! Настоящие pisse-vinaigres. [61]

Окончательно вжившись в новую роль защитника родины и специалиста по вопросам туризма, Массо произнес короткую речь о проблемах провансальских крестьян. Он признавал, что туристы — даже из Германии — привозят в Прованс деньги, а люди, покупающие здесь дома, обеспечивают работой местных строителей. Но что они сделали с ценами на недвижимость?! Это же просто позор! Теперь ни один фермер не в состоянии купить землю. Мы тактично не упомянули о собственных попытках Массо продать недвижимость по завышенной цене и дружно повздыхали над несправедливым устройством мира. Потом Массо повеселел и поведал мне историю с хорошим концом — о покупке одного дома.

Тут неподалеку один фермер много лет мечтал о том, чтобы приобрести дом соседа. Собственно, его интересовал даже не сам дом, почти развалившийся, а земля, которая к нему прилагалась. Несколько раз он заговаривал на эту тему с соседом, но тот в конце концов польстился на более выгодное предложение и продал дом парижанину.

За зиму парижанин тратит миллионы франков на переделку дома и устройство бассейна. Ремонт наконец заканчивается, и парижанин со своими шикарными друзьями приезжает, чтобы провести в доме майские праздники. Все они восхищаются домом и посмеиваются над странным соседом и особенно над его привычкой отправляться спать в восемь вечера.

На следующее утро ровно в четыре часа всех парижан будит соседский петух Шарлемань, здоровый и голосистый, который кукарекает два часа кряду. Парижанин жалуется на петуха хозяину. Тот пожимает плечами. Это деревня. Петухи должны кукарекать. Все естественно.

И на следующее, и на последовавшее за ним утро Шарлемань просыпается ровно в четыре утра. Терпение у гостей кончается, и они возвращаются в Париж раньше, чем планировали, чтобы отоспаться. Парижанин снова и снова жалуется фермеру на петуха, а фермер снова и снова пожимает плечами. Расстаются они не слишком дружелюбно.

В августе парижанин приезжает снова и опять с кучей гостей. Шарлемань каждое утро аккуратно будит их в четыре часа. Попытки поспать днем тоже не удаются, потому что именно в это время фермер решает поработать перфоратором. Парижанин требует, чтобы сосед заставил своего петуха замолчать. Сосед отказывается.

После нескольких скандалов парижанин обращается в суд с просьбой положить конец бесчинствам Шарлеманя. Суд выносит решение в пользу фермера, и утренние серенады продолжаются.

Жизнь в отремонтированном доме становится такой невыносимой, что парижанин выставляет его на продажу. Сосед через посредника покупает всю землю.

В воскресенье после подписания купчей фермер приглашает своих друзей на праздничный ланч, и на стол подается Шарлемань в виде вкуснейшего coq au vin. [62]

Массо очень понравилась собственная история: парижанин посрамлен, фермер побеждает и получает землю, все заканчивается хорошим ланчем — что еще надо? Я спросил, было ли все это на самом деле, а он искоса взглянул на меня, пососал кончик уса и сказал только:

— Лучше не ссориться с крестьянами.

На месте немцев я бы этим летом выбрал для отпуска Испанию.

Погода стояла теплая, все росло и цвело, и особенно это бросалось в глаза при взгляде на наш бассейн, сделавшийся изумрудно-зеленым. Пришло время обращаться к Бернару, pisciniste, [63] иначе водоросли грозили в скором времени переползти через края бассейна и проникнуть в дом.

В Провансе мастер никогда не возьмется делать подобную работу на основании одного только телефонного звонка и устных объяснений. Ему непременно потребуется предварительный визит для осмотра места работы — он неторопливо обсудит с вами поставленную задачу, вдумчиво покивает, выпьет пару стаканчиков и только потом назначит следующее рандеву. Это своего рода разминка, и пренебрегают ею только в случаях крайней спешки.

В тот день, когда Бернар явился с таким предварительным визитом, я как раз стоял на четвереньках и пытался отскрести от стенки бассейна зеленую бороду из водорослей. Несколько минут он молча понаблюдал за моими усилиями, а потом присел рядом со мной на корточки и строго погрозил пальцем. Я уже знал, каким будет его первое слово.

— Non,  — сказал он. — Их нельзя отскребать. Их надо обрабатывать.

Оставив водоросли, мы пошли в дом, я занялся бутылками, а Бернар объяснил, почему не пришел раньше. Оказывается, у него разболелся зуб, но он не мог обратиться ни к одному из местных дантистов, так как все они уже знали о его странной особенности: он их кусал. Он ничего не мог с этим поделать — это был просто врожденный рефлекс. Как только он чувствовал чужой палец у себя во рту — хрясь! — челюсти смыкались. К этому времени он уже успел покусать единственного дантиста в Боньё и четырех в Кавайоне, поэтому пришлось отправляться в Авиньон, где о Бернаре еще не знали. К счастью, ему попался дантист, догадавшийся применить наркоз. Бернар на время отключился, и вся работа была благополучно сделана. Позже дантист сказал ему, что такие нетронутые зубы, как у него, встречались только в восемнадцатом веке.

Не знаю, как насчет восемнадцатого века, но когда Бернар со смехом рассказывал мне эту историю, на фоне черной бороды его зубы выглядели исключительно белыми и здоровыми. Бернар был мужчиной исключительного обаяния и, хотя родился и вырос в Провансе, нисколько не походил на неотесанного деревенщину. Он с удовольствием пил виски, и чем выдержаннее, тем лучше, и женился на парижанке, которая, похоже, немало внимания уделяла его гардеробу. Бернар не признавал брезентовых сапог, старых синих брюк и выцветших рубах, так любимых местным населением. Он был щеголем с головы до пят, начиная с мягких кожаных мокасин до дизайнерских черных очков, которых у него было не меньше десятка. Мы с интересом ждали, в какой одежде он явится, для того чтобы обрабатывать хлоркой наш бассейн и отскребать ракушки от его стенок.

В день, назначенный для весенней чистки, Бернар предстал перед нами в черных очках, серых фланелевых брюках и блейзере. В руке он держал зонтик, захваченный на случай обещанного прогнозом дождя. По пятам за ним с трудом поспевал маленький замызганный человечек, по уши увешанный банками с хлором, щетками и ручным насосом. Так нам открылся секрет неизменной элегантности Бернара. Человечка звали Гастон, и именно он и делал всю работу под присмотром своего босса.

Немного позже в тот день я вышел на улицу посмотреть, как идут дела. С неба сыпался мелкий дождик, и промокший насквозь Гастон словно с гидрой боролся с длинным шлангом от насоса, а Бернар, накинув на плечи блейзер, давал ему указания из-под зонтика. Вот человек, который умеет правильно организовывать работу, восхитился я. Если кто-нибудь и поможет нам сдвинуть с места каменный стол, так это он. Я оторвал Бернара от выполнения его непосредственных обязанностей и повел за калитку, чтобы он мог на месте оценить ситуацию.

Стол, покоящийся теперь на зеленой травке, выглядел еще больше, тяжелее и неподвижнее, чем раньше, но Бернара это нисколько не смутило. «C'est pas méchant, [64] — сказал он. — Я знаю человека, который сделает все за полчаса». Я представил себе потного исполина, побеждающего четверку лошадей в соревнованиях по перетягиванию каната, а потом для разнообразия жонглирующего тяжелыми глыбами, но все оказалось гораздо прозаичнее. Знакомый Бернара только что приобрел машину под названием un bob  — миниатюрную версию вилочного грузоподъемника, достаточно узкую, для того чтобы протиснуться в наши ворота. Voilà!  Кажется, это и правда будет нетрудно.

Владелец le bob  по телефону заверил нас, что будет рад испытать свою новую машинку в деле, и приехал уже через полчаса. Он измерил проем и прикинул вес стола. Все ясно: его bob  с этим справится. Надо только немного пододвинуть — вот тут и тут, но строители потом легко все починят. Пододвинуть надо было перемычку над проемом — всего на пять минут, — для того чтобы стол прошел по высоте. Я посмотрел на перемычку. Это была еще одна каменная плита шириной больше метра и толщиной как минимум сантиметров двадцать, намертво вмазанная в стену. Даже на мой неискушенный взгляд было ясно, что трогать ее не стоит. Стол остался лежать там же, где и раньше.

Чертова махина стала для нас источником ежедневных терзаний. Жаркая погода, словно созданная для неторопливых трапез на открытом воздухе, о которых мы так мечтали зимой и еще раньше в Англии, вот-вот настанет, а нам некуда поставить даже мисочку с оливками, не говоря уж о ланче из пяти блюд. Мы уже начали серьезно подумывать о том, чтобы позвонить Пьерро и призвать на помощь команду регбистов из Каркасона, но тут судьба сжалилась над нами и прислала спасение в виде грузовичка, из которого выскочил пыльный спаниель.

Дидье объяснил, что работал в доме на другой стороне Сен-Реми и пару дней назад к нему подошел жандарм в форме и спросил, не желает ли он приобрести грузовик камней — отличных, старых, обветренных, покрытых лишайником камней, которые немедленно придадут любому забору подлинный старинный вид. В списке тех работ, что Дидье должен был сделать в нашем доме, значилось и возведение ограды, поэтому он сразу же вспомнил о нас. Служитель закона хотел, чтобы ему заплатили au noir, [65] то есть наличными, но такие камни непросто найти. Не желаем ли мы купить их?

Мы радостно купили бы полтонны птичьего помета ради того, чтобы опять заполучить Дидье и его команду к себе в дом. А сейчас, когда так остро стояла проблема стола, его появление было просто подарком. Да, конечно, мы купим камни, а не поможете ли вы нам занести во двор стол? Дидье взглянул на стол и ухмыльнулся. «Семь человек, — сказал он. — Я приеду в субботу и привезу с собой еще двоих и камни, а вы ищите остальных». Сделка состоялась, и жена начала планировать первый в этом году ланч под открытым небом.

В субботу мы обещанием вкусной еды и обильной выпивки затащили к себе трех более-менее крепких молодых людей. Скоро приехал и Дидье с помощниками, и мы всемером столпились вокруг стола, чтобы всласть поплевать на руки и обсудить, как же все-таки перетащить его на эти несчастные пятнадцать метров. В подобных ситуациях каждый француз считает себя экспертом, поэтому было выдвинуто множество предложений: стол надо перекатывать на бревнах; нет, его надо затащить во двор на деревянной платформе; глупости, его надо подтянуть к калитке грузовиком. Дидье дал всем высказаться, а потом приказал нам выстроиться вокруг стола — по два человека с трех сторон, а с четвертой он один — и по его команде поднимать.

С недовольным хлюпаньем плита оторвалась от земли, и мы на дрожащих от нечеловеческого напряжения руках пронесли ее первые пять метров. Потом еще пять. Дидье, располагавшийся лицом к движению, давал короткие команды. У калитки нам пришлось остановиться и развернуть плиту вертикально, чтобы она пролезла в проем. Камень был невероятно тяжелым, мы все уже покрылись потом и держались за спины, и по крайней мере один из нас думал, что становится староват для такой работы, но тем не менее плита уже стояла на боку, готовая к переправке во двор.

— Сейчас начнется самое интересное, — пообещал Дидье.

В проеме калитки места хватало только для двух человек с каждой стороны стола — им и придется принять на себя всю тяжесть, а остальные смогут только тянуть и толкать. Под столом пропустили две огромные плетеные стропы, все еще раз поплевали на руки, а моя жена убежала в дом, не желая смотреть, как расплющатся пальцы ног и четыре человека одновременно надорвут себе спины.

— Что бы ни случилось, не бросайте ее, — напутствовал нас Дидье. — Allez! 

Под аккомпанемент проклятий и стонов, которые сделали бы честь рожающей слонихе, стол пересек границу двора и наконец оказался внутри.

Уняв кровь, льющуюся из содранных костяшек пальцев, мы установили основание — сравнительно легкое сооружение, весящее всего лишь полцентнера, щедро намазали его сверху раствором и, совершив последний, решительный рывок, водрузили на него столешницу. Но Дидье был неудовлетворен: ему померещилось, что мы на полсантиметра сдвинули ее влево. Он потребовал, чтобы его старший помощник Эрик встал под столом на четвереньки и спиной приподнимал столешницу, пока мы выравниваем ее по центру. Я попытался вспомнить, есть ли в оформленном мною страховом полисе пункт о компенсации в случае смерти, причиненной раздавлением. К счастью, Эрик выбрался из-под стола целый и невредимый. Правда, Дидье жизнерадостно заметил, что внутренние повреждения проявляются не сразу и строители чаще погибают от них, чем от наружных травм. Я решил считать это шуткой.

Все получили по бутылке пива и повосхищались столом. Он был именно таким, какой мы представляли себе в тот февральский день, когда прутиком рисовали его на снегу. Он получился как раз нужного размера и чудесно смотрелся на фоне окружающих двор каменных стен. Пятна крови и пота скоро высохнут, и тогда мы сможем поесть за ним.

Это радостное предвкушение трапез на открытом воздухе слегка омрачалось только одним обстоятельством: на днях подходил к концу сезон уродливых, изумительно вкусных и неприлично дорогих грибов — воклюзских трюфелей.

Мир трюфелей полон тайн, но если посторонний хочет ненадолго заглянуть в него, ему надо отправиться в одну из деревень, расположившихся вокруг Карпентра. В тамошних кафе за утренними стаканчиками marc  или кальвадоса совершаются торопливые сделки, и приглушенные разговоры моментально смолкают, если в дверь заглядывает незнакомец. На улицах мужчины сбиваются в маленькие тесные группы и сначала разглядывают, потом нюхают и наконец благоговейно взвешивают покрытые землей и бородавками черные комочки. Деньги переходят из рук в руки — толстые грязные пачки 100-, 200-и 500-франковых купюр, которые тут же пересчитывают, облизывая пальцы. Наблюдать за такими сценками со стороны не рекомендуется.

На этих неофициальных рынках начинается путь грибов, закачивающийся на столиках трехзвездочных ресторанов или на прилавках дорогих парижских магазинов деликатесов — таких как «Fauchon»  или «Hédiard».  Но даже здесь, в сердце самой глухой провинции, трюфели, получаемые из рук человека, у которого под ногтями чернеет земля, а дыхание пахнет вчерашним чесночным соусом, который вместо элегантного кейса держит корзину или пластиковый пакет и ездит на старой и ржавой машине, — даже здесь они стоят très sérieux, [66] как любят выражаться французы, денег. Трюфели продаются на вес, обычно партиями не больше килограмма. В восемьдесят седьмом году цена за килограмм на деревенском рынке составляла две тысячи франков, причем плата бралась только наличными. Чеки здесь не принимаются и квитанции не выдаются — сборщики трюфелей не имеют никакого желания поощрять дурацкие затеи правительства под названием «подоходный налог».

Итак, первоначальная цена — две тысячи франков. Когда, пройдя через руки нескольких агентов и посредников, грибы попадают на кухню какого-нибудь «Бокюз» или «Труагро», цена, вероятно, удваивается. А в магазине она может достигать и пяти тысяч франков, но там, по крайней мере, принимают чеки.

Существуют две причины, по которым эта абсурдная цена продолжает год от года расти: первая заключается в том, что вкус и запах свежих трюфелей не может сравниться ни с чем, кроме вкуса и запаха свежих трюфелей. Вторая — это то, что все многочисленные и хитроумные попытки французов вырастить эти грибы искусственно до сих пор заканчивались неудачей. Правда, они не оставляют стараний, и в Воклюзе нередко можно натолкнуться на огороженное поле, засаженное особым видом дубов. Но, похоже, разведение трюфелей — это искусство, подвластное лишь Природе, что, несомненно, способствует повышению их цены. Существует лишь один способ наслаждаться уникальным вкусом и не платить за это целое состояние — добывать трюфели самостоятельно.

Нам повезло: наш штукатур Рамон почти профессионально и совершенно бесплатно прочел нам целый курс по технике сбора трюфелей. Он уверял, что испробовал все способы и даже добился некоторых успехов. Рамон не делал секрета из своих знаний и в обмен на пиво очень точно рассказал нам, как надо действовать (правда, он не рассказал, куда надо идти, но этого не сделает ни один сборщик трюфелей).

Все зависит, говорил он, от точного расчета времени, знаний, опыта, а также от наличия у вас свиньи, хорошо обученной собаки или палки. Трюфели растут в нескольких сантиметрах под землей на корнях особого вида дуба или лесного ореха. В сезон сбора, продолжающийся с ноября по март, их можно находить с помощью носа при условии, что этот нос достаточно чуткий. Лучшие ищейки — это свиньи, питающие к трюфелям врожденную страсть. Нюх у них даже лучше, чем у собак, но у этого способа имеется и существенный недостаток, и заключается он в том, что хрюшка непременно хочет съесть найденный гриб. Не просто хочет, а ужасно хочет. Пытаться договориться со свиньей, находящейся на грани гастрономического экстаза, по словам Рамона, бесполезно. Ее невозможно ни отвлечь, ни придержать одной рукой, пока другой вы спасаете драгоценный гриб. Представьте себе небольшой трактор, твердо решивший добраться до трюфеля раньше, чем вы. Поэтому, объяснил Рамон, в наши дни сборщики все чаше привлекают к поискам трюфелей менее крупных и более сговорчивых собак.

В отличие от свиней, собаки по своей природе совершенно равнодушны к грибам, поэтому их надо специально натаскивать. Сам Рамон отдавал предпочтение методу saucisson:  вы берете ломтик колбасы, натираете его кусочком трюфеля или окунаете в грибной бульон, и скоро собака начинает связывать запах трюфелей с божественным колбасным вкусом. Постепенно или довольно скоро, если собака умна и прожорлива, она начинает испытывать к трюфелям не меньший интерес, чем вы. Тогда наступает время для испытания в полевых условиях. Если вы хорошо ее обучили, если темперамент вашего пса соответствует поставленной задаче и если вы знаете, куда идти, он скоро приведет вас к спрятанному под землей сокровищу. В этом случае, как только собака постарается откопать гриб, надо отвлечь ее при помощи пахнущей трюфелем колбасы и самостоятельно вырыть драгоценный кусочек черного золота.

Сам же Рамон в конце концов выбрал третий способ: сбор трюфелей при помощи палки. Он даже наглядно продемонстрировал его нам: на цыпочках походил по кухне, махая перед собой воображаемым прутиком. Как и в первых двух случаях, самое главное, разумеется, это знать, где искать. Кроме того, для третьего способа необходимо дождаться правильных погодных условий. Когда солнечные лучи падают прямо на корни намеченного вами дуба, потихоньку подойдите к нему и палкой осторожно пошевелите траву, растущую вокруг дерева. Если из нее вертикально вылетит испуганная мошка, заметьте это место и копайте там. Вполне вероятно, это насекомое принадлежит к особому семейству мошек, соглашающихся откладывать яйца только в этот изысканный деликатес (что, несомненно, прибавляет к его аромату дополнительное je ne sais quoi [67]). В Воклюзе многие сборщики применяют именно этот способ, потому что человек, бродящий по лесу с палочкой, выглядит гораздо менее подозрительно, чем тот, кто водит на поводке свинью, и таким образом удается соблюдать конспирацию. Охотники за трюфелями не любят раскрывать свои грибные места.

Как ни сложен и непредсказуем процесс сбора трюфелей, он все-таки кажется детской игрой по сравнению с трюками и махинациями, начинающимися в тот момент, когда грибы превращаются в товар. С азартом журналиста криминальной хроники Рамон рассказал нам о самых распространенных способах обмана доверчивых покупателей.

Во Франции в производстве любого съедобного продукта обязательно лидирует какая-нибудь область или город: лучшие оливки выращивают в Ньоне, лучшая горчица производится в Дижоне, лучшие дыни доставляют из Кавайона, а лучшие сливки — из Нормандии. Лучшие трюфели, как всем известно, растут в Перигоре, и, естественно, они стоят дороже остальных. Но откуда вы можете знать, что грибы, купленные в Перигоре, выросли именно там, а не в сотне километров оттуда, в Воклюзе? Если вы не доверяете своему поставщику на сто процентов, то не можете быть в этом уверены. По утверждению Рамона, половина трюфелей, продаваемых в Перигоре, выросла совсем в другом месте и была потом «натурализована».

Кроме того, трюфели таинственным образом прибавляют в весе, после того как их вырывают из земли и перед тем как кладут на весы. Иногда это случается благодаря налипшему на них лишнему слою земли, а иногда — благодаря постороннему металлическому предмету, обнаружить который можно, только разрезав гриб пополам. Ils sont vilains, ces types! [68] Если вы полагаете, что, отказавшись от свежих трюфелей и покупая консервированные, получаете какие-то гарантии их происхождения, то сильно заблуждаетесь. Людям ведь не заткнешь рот. Ходят слухи, что во французских жестяных банках с французскими этикетками скрываются трюфели из Италии и Испании (если так и есть, то это можно считать одним из самых выгодных и наименее освещенных прессой примеров кооперации стран-участниц Общего рынка).

И все-таки, несмотря на частые случаи мошенничества и цены, становящиеся с каждым годом все абсурднее, французы продолжают подчиняться зову своих носов и лезут в кубышку. Именно это сделали и мы с женой, когда узнали, что в одном из наших любимых местных ресторанчиков сегодня подаются последние трюфели сезона.

«Ше Мишель», в сущности, обыкновенный деревенский бар и штаб-квартира местных любителей boules, [69] был слишком скромным и невзрачным, чтобы привлечь внимание экспертов из Мишлена. На передних столиках старики обычно играли в карты, а клиенты обедали в глубине небольшого зала. Сам хозяин управлялся на кухне, мадам принимала заказы, а остальные члены семьи помогали им. Сюда любили заглядывать, чтобы перекусить, люди, живущие по соседству, а хозяин был явно лишен честолюбивых устремлений и не собирался включаться в гастрономическую гонку, победители которой превращают свои имена в бренды, а свои рестораны — в храмы тщеславия и непомерных цен.

Мадам усадила нас за столик и принесла выпить, а мы спросили у нее про трюфели. В ответ она горестно подняла глаза к небу, и мы на минуту испугались, что грибы уже кончились. К счастью, оказалось, что таким образом мадам просто выражала свою скорбь, навеянную неправильным устройством мира. Она охотно поделилась ей с нами.

Мишель, ее муж, очень любит готовить свежие трюфели. У него есть свои поставщики, и он, как и все, платит им наличными и, разумеется, не получает никаких квитанций. Следовательно, при составлении налогового отчета он не может записать эти весьма солидные суммы в раздел расходов на производство. А кроме того, он категорически отказывается поднимать цены на блюда, содержащие трюфели, до такого уровня, который может отпугнуть его постоянных клиентов (зимой в ресторанчик заглядывают только прижимистые местные жители, а богатая публика появляется здесь не раньше Пасхи).

Вот почему мадам грустила, хоть и старалась это скрыть, когда демонстрировала нам медную сковородку с трюфелями на тысячу неподлежащих вычету из доходов франков. Мы спросили у нее, почему Мишель это делает, и мадам с горечью ответила: «Pourfaire plaisir», [70] сопроводив свои слова классическим жестом: плечи и брови поднимаются к небу, а уголки губ опускаются к земле.

Мы заказали два омлета. Они оказались влажными, толстыми, пышными и ароматными, и в каждом подцепленном на вилку кусочке имелся маленький черный самородок. Мы дочиста вытерли тарелки ломтиками хлеба, попытались прикинуть, сколько такое блюдо может стоить в Лондоне, и пришли к заключению, что очень экономно перекусили. Сравнением с Лондоном можно было оправдать любую роскошь, которую мы позволяли себе в Провансе.

Мишель на минутку показался из кухни и заметил наши сверкающие тарелки. «Понравились трюфели?» — спросил он. Мы заверили его, что очень понравились. Мишель рассказал нам, что посредника, у которого он их купил — одного из самых прожженных в этих местах, — недавно ограбили. Преступник забрал у него коробку, набитую наличными — больше ста тысяч франков, — а пострадавший даже не смог сообщить об этом в полицию, потому что там его непременно спросили бы, откуда взялась такая сумма. Теперь он жалуется, что совершенно разорен. Значит, в будущем году цены еще вырастут. C'est la vie. 

Мы вошли в дом и услышали, как звонит телефон. Мы оба очень не любим этот звук и путем хитрых маневров обычно пытаемся переложить друг на друга обязанность снимать трубку. Мы не ждем ничего хорошего от телефонных звонков: они имеют обыкновение раздаваться в самый неподходящий момент, заставать врасплох и втягивать в совершенно ненужный нам диалог. Другое дело письма — их приятно получать хотя бы потому, что вам предоставляется возможность обдумать ответ. Но люди больше не пишут писем. Они слишком заняты и вечно спешат, а кроме того, почему-то не доверяют почте, которая доставляет счета с завидной аккуратностью. А мы, в свою очередь, не доверяем телефону, и я взялся за трубку так, словно это была дохлая рыба.

— Как погода? — спросил незнакомый голос.

Я сообщил, что погода отличная. Вероятно, это обстоятельство имело решающее значение, потому что, услышав мой ответ, звонящий представился: он назвал себя Тони. Это не был наш друг или даже друг наших друзей, а всего лишь знакомый наших знакомых.

— Хочу прикупить там у вас домик, — сообщил он тем отрывистым, деловым тоном, каким средние бизнесмены разговаривают со своими женами по телефону из машины. — Надеюсь, вы мне поможете. Хочу успеть до Пасхи и до того, как лягушатники вздуют цены.

Я предложил ему телефоны нескольких местных агентов по недвижимости.

— У меня тут проблема, — признался он. — Не говорю по-французски. Обед заказать, конечно, смогу, но и только.

Я предложил ему телефон агента, говорящего на двух языках, но его это опять не устроило.

— Не хочу зацикливаться на одной фирме. Это глупо. Нужна свобода маневра.

Наша беседа достигла той стадии, когда я должен был либо предложить ему свои услуги, либо в зародыше задушить нашу едва возникшую дружбу. Тони не дал мне возможности сделать ни того, ни другого.

— Должен идти. Нет времени болтать. Успеем наговориться, когда приеду. — И добавил страшную фразу, перечеркнувшую все наши надежды на спасение: — Не беспокойтесь, ваш адрес у меня есть. Я вас найду.

Телефон замолчал.

АПРЕЛЬ



Тем утром небо было удивительно синим, а над самой землей еще висел туман, похожий на мокрые простыни. Собаки возвращались с прогулки совершенно промокшие, и на их усах сверкали капельки влаги. Они первыми обнаружили незнакомца и запрыгали вокруг него, притворяясь, что хотят разорвать.

Он стоял у бассейна, отмахиваясь от них элегантной мужской сумочкой, и, кажется, очень обрадовался, увидев нас.

— С ними все в порядке? Они не бешеные?

По голосу я узнал Тони и, не видя другого выхода, пригласил его позавтракать с нами. Он оказался крупным, приятно закругленным в районе талии и тщательно причесанным. На нем были очки с затемненными стеклами и светлый полуспортивный костюм, какие приезжающие в Прованс англичане носят все время, независимо от погоды. Он уселся за стол, достал из своей сумочки дорогой и толстый ежедневник, ручку с золотым пером, пачку сигарет «Картье» из дьюти-фри и позолоченную зажигалку. Часы тоже были золотыми. Я не сомневался, что в волосах на его груди прячется золотой медальон. Он сообщил, что занимается рекламой.

Вкратце и с явным удовольствием Тони поведал нам историю своего бизнеса. Он основал собственное рекламное агентство, выстроил его с нуля — «каторжная работа, кровавая конкуренция» — и только что продал контрольный пакет, получив за него «хорошие бабки» и контракт на пять лет. Теперь, заявил он, можно и расслабиться, хотя по его поведению вы никогда бы не подумали, что этот человек находится на отдыхе. Он непрерывно ерзал, часто поглядывал на часы, перекладывал на столе свои игрушки, поправлял очки и много курил, жадно затягиваясь. Вдруг Тони вскочил со стула:

— Не возражаете, если я позвоню? Как набирать Лондон?

Мы с женой уже знали, что это неизбежно. Любой англичанин, приезжающий к нам в гости, сначала входил в дом, потом выпивал чашку кофе или чего-нибудь покрепче, а потом обязательно просил разрешения позвонить домой, чтобы убедиться, что его бизнес не развалился в первые несколько часов его отсутствия. Этот порядок никогда не менялся, и содержание разговора было столь же предсказуемо.

«Привет, это я. Да, из Прованса. Как дела? Кто-нибудь звонил? Никто? А Дэвид не перезванивал? Черт. Послушай, сегодня я не буду сидеть на месте, но меня можно найти по… (Какой у вас тут номер?) Записал? Что? Да, погода хорошая. Позвоню позже».

Тони положил трубку и успокоил нас, сообщив, что с его компанией все в порядке и она хоть и с трудом, но справляется без него. Теперь он готов посвятить всю свою энергию, а заодно и нашу покупке недвижимости.

Покупка недвижимости в Провансе — дело многосложное, и неудивительно, что многие городские бизнесмены, привыкшие быстро принимать решения и быстро претворять их в жизнь, сдаются после нескольких месяцев нескончаемых переговоров, не приведших ни к каким результатам. Первый неприятный сюрприз, ожидающий их, — это то, что за дом приходится платить несколько больше, чем указано в объявлении. В основном это происходит потому, что французское правительство забирает себе восемь процентов с каждой сделки. Кроме того, имеются и юридические расходы, довольно высокие. А иногда в договор купли-продажи включается пункт о том, что покупатель выплачивает комиссионные агенту — от трех до пяти процентов от общей суммы. Таким образом, первоначальная цена вырастает в среднем процентов на пятнадцать.

Однако имеется освященный временем и вполне респектабельный способ избежать лишних трат, особенно любезный французскому сердцу потому, что с его помощью можно достичь сразу двух целей: сэкономить деньги и надуть государство. Суть этого способа в том, что за дом назначаются две цены — официальная и реальная. Дело происходит примерно так: месье Риварель, бизнесмен из провинции, хочет продать полученный по наследству дом в деревне. Он просит за него миллион франков. Поскольку этот дом не является его основным местожительством, ему придется платить налог с суммы продажи, и мысль об этом причиняет месье Риварелю невыносимые страдания. Поэтому он решает, что в документах будет указана другая цена, prix déclare, [71] — а именно, шестьсот тысяч франков, и с этой суммы он, стиснув зубы, заплатит налог. Утешением ему будет служить то, что под столом он получит наличными четыреста тысяч, налогом необлагаемых. И это, как он обязательно укажет, будет affaire intéressante [72] не только для него, но и для покупателя, потому что все причитающиеся с него проценты будут высчитываться с гораздо меньшей, официальной суммы. Voilà!  Все довольны.

Совершение этой сделки требует особого такта и деликатности со стороны нотариуса. Все заинтересованные стороны — покупатель, продавец и агент по недвижимости — собираются у него в кабинете, и нотариус вслух зачитывает договор о купле-продаже. Указанная в договоре цена — шестьсот тысяч. Остальные четыреста тысяч покупатель принес с собой наличными и должен передать продавцу, но делать это в присутствии нотариуса крайне неприлично. К счастью, нотариус вдруг ощущает острую потребность посетить туалет, где и остается некоторое время, за которое покупатель успевает отдать продавцу деньги, а тот пересчитать их. Потом нотариус возвращается, принимает чек на заявленную в договоре сумму и наблюдает за подписанием акта. Его профессиональная совесть таким образом остается незапятнанной. В Провансе довольно зло шутят, что два главных качества, необходимых сельскому нотариусу, — это плохое зрение и слабый мочевой пузырь.

При покупке дома может возникнуть и множество других препятствий, и главное из них — это проблема коллективной собственности. По французскому законодательству собственность наследуется всеми детьми, причем каждый из них получает равную долю. Следовательно, чтобы продать дом, все они должны прийти к согласию, и чем больше в семье детей, тем труднее этого добиться. Характерная история приключилась со старой фермой, расположенной неподалеку от нас. Она передавалась из поколения в поколение и в конце концов оказалась разделенной между четырнадцатью двоюродными братьями и сестрами, трое из которых родились и жили на Корсике, а значит, по утверждению наших французских друзей, с ними невозможно было договориться. Ферму неоднократно пытались купить, и каждый раз девять из четырнадцати родственников были согласны, двое колебались, а трое корсиканцев решительно говорили «нет». Ферма до сих пор остается непроданной и в свое время неизбежно достанется тридцати восьми детям этих четырнадцати. В итоге у нее окажется сто семьдесят пять владельцев, почти незнакомых и не доверяющих друг другу.

Но даже если дом принадлежит единственному владельцу, такому, например, как Массо, — это еще не гарантия того, что сделка состоится быстро и без осложнений. Крестьянин подсчитает, сколько денег ему надо, для того чтобы до конца жизни не отказывать себе в выпивке и лотерейных билетах, и назначит за дом цену, которая покажется несусветной даже ему самому. Но если найдется покупатель, готовый заплатить эту несусветную цену, крестьянин тут же заподозрит подвох. Что-то слишком уж легко все получается. Возможно, он продешевил. Он на полгода снимет дом с продажи, а потом выставит его снова, но уже по более высокой цене.

Имеются еще и всякие мелкие сюрпризы, вскользь упоминаемые продавцом в самый последний момент: сарай, когда-то проигранный в карты соседу; старинный закон, согласно которому стадо коз формально имеет право два раза в год проходить через вашу кухню; тяжба с соседями насчет колодца — ожесточенная и тянущаяся с пятьдесят восьмого года; престарелый арендатор, обещавший непременно помереть к весне, — что-нибудь обязательно выясняется, и покупателю требуется немало терпения и чувства юмора, чтобы довести сделку до конца.

По дороге к знакомому агенту я пытался подготовить Тони ко всем этим местным особенностям, но, кажется, зря старался. Он без ложной скромности признался, что имеет огромный опыт и умеет торговаться как никто другой. Он играл в серьезные игры с большими мальчиками с Медисон-авеню, и какому-нибудь французскому бюрократу или крестьянину нечего и надеяться переиграть его. Я начинал сожалеть о том, что согласился представить Тони человеку, не имеющему ни личного бизнес-менеджера, ни телефона в машине.

Агент встретила нас у дверей своего офиса, усадила за стол и вручила два толстых альбома с фотографиями и описаниями домов. Она совершенно не говорила по-английски, а Тони — по-французски, и поэтому он решил, что может вести себя так, словно ее вообще нет в комнате. Его поведение выглядело еще более неприличным оттого, что он считал возможным беззастенчиво материться. Мне пришлось пережить мучительные полчаса, пока Тони перелистывал страницы альбомов, непрерывно приговаривая: «Твою мать!» или «Они просто сдурели», а я пытался переводить его комментарии и лепетал какую-то чушь о том, что мой друг немного удивлен ценам.

Он явился в офис агента с твердым намерением купить только дом, без земли. У него нет времени, чтобы возиться с садом. Но я видел, как, переворачивая страницу за страницей, Тони уже начинал воображать себя провансальским сквайром, владельцем обширных виноградников и собственной оливковой рощи. К последней странице он был больше всего озабочен вопросом, где разбить теннисный корт. К моему большому огорчению, Тони счел три дома достойными своего внимания.

— Мы сегодня посмотрим их все, — объявил он, записывая что-то в своем ежедневнике, и посмотрел на часы. Я было решил, что сейчас Тони захочет позвонить в Лондон с телефона агента, но оказалось, он просто услышал зов желудка. — Сейчас идем в ресторан, — распорядился он, — и вернемся сюда к двум.

Тони помахал в воздухе двумя пальцами, агент улыбнулась и покивала в ответ, и мы ушли, дав бедной женщине возможность прийти в себя.

За ланчем я сообщил Тони, что не поеду с ним и агентом осматривать дома. Он очень удивился тому, что у меня нашлись другие дела, но заказал вторую бутылку вина и поведал мне, что деньги — это международный язык и он не предвидит никаких сложностей. К сожалению, когда принесли счет, выяснилось, что ни его золотая карточка «Америкэн экспресс», ни дорожные чеки, которые он не успел разменять, не представляют никакого интереса для владельца ресторана. Я заплатил за ланч и отпустил какое-то замечание насчет международного языка. Тони даже не улыбнулся.

Я расстался с ним со смешанным чувством облегчения и вины. Самоуверенные хамы всегда неприятны, но все-таки, если вы за границей и он ваш соотечественник, вы чувствуете за него некоторую ответственность. На следующий день я позвонил агенту, чтобы извиниться. «Ничего, — сказала она. — Парижане бывают и похуже. А тут я хотя бы не понимала, что он говорит».

Свидетельством того, что весна наступила окончательно, стали изменения в гардеробе месье Меникуччи. Он пришел к нам для проведения études [73] перед началом грандиозного летнего проекта — установки в нашем доме центрального отопления. На этот раз вместо шерстяной шапочки на нем была легкая хлопковая модель со слоганом, рекламирующим сантехническое оборудование, а вместо меховых снегоходов — коричневые брезентовые боты. Его помощник jeune  нарядился в камуфляжную форму и стал похож на спецназовца. Вдвоем они маршировали по дому и делали замеры, а месье Меникуччи при этом еще и баловал меня своими избранными pensées. 

Для начала разговор зашел о музыке. Они с женой на днях посетили торжественный ланч и танцы, устроенные ассоциацией водопроводчиков и сантехников. Оказалось, помимо всех своих прочих талантов Меникуччи еще и отличный танцор. «Да, месье Питер, — подтвердил он, — мы протанцевали до шести часов. У меня ноги как у двадцатилетнего». Я вообразил, как он проворно кружит мадам в туре вальса. Интересно, у него имеется и специальная бальная шапочка? Представить месье Меникуччи с голой головой было невозможно. Я улыбнулся. «Знаю, знаю: вы подумали, что вальс — это не очень серьезная музыка, — по-своему истолковал он мою улыбку. — Если хотите серьезной музыки, слушайте великих композиторов».

И месье Меникуччи поделился со мной замечательной теорией, пришедшей ему в голову, когда он играл на кларнете во время одного из регулярных отключений электричества, столь любимых французскими энергетиками. Электричество, сказал он, это суть наука и логика. Классическая музыка — это суть искусство и логика. Vous voyez? [74] У них имеется один общий фактор. И когда вы слушаете стройную и безупречно логичную симфонию Моцарта, вывод напрашивается сам собой: из Моцарта получился бы отличный электрик.

Научную беседу прервал вернувшийся jeune:  он подсчитывал, сколько радиаторов нам потребуется. Выходило, что двадцать. Меникуччи, услышав эту цифру, поморгал и потряс пальцами, будто обжегся:

— Oh làlà.  Это влетит вам в копеечку. — Он назвал цену в несколько миллионов франков и, увидев мое ошеломленное лицо, сразу же разделил ее на сто: оказывается, он считал в старых деньгах. Но и в новых сумма производила впечатление. Особенно высока была стоимость чугунных батарей, к которой прибавлялся еще налог с продаж — или TVA — восемнадцать с половиной процентов. Эти последние проценты и дали месье Меникуччи повод произнести обличительный монолог о безобразиях, которые вытворяют правительство вообще и налоговые органы в частности.

— Вы покупаете биде, — начал он, норовя проткнуть меня пальцем, — и целиком платите весь TVA. То же самое с болтами, гайками и прочим. Но я открою вам один совершенно scandaleux [75] факт. Вы покупаете банку икры — и платите всего шесть процентов TVA,  потому что это, видите ли, nourriture. [76] А теперь ответьте мне — кто питается икрой? — Я поспешил заверить его, что не я. — А я вам скажу кто — политики, миллионеры и всякие grosses légumes [77] из Парижа. Только они и питаются икрой. И это ужасное безобразие. — Бормоча себе под нос что-то об икорных оргиях в Елисейском дворце, он удалился, чтобы проверить, правильно ли jeune  посчитал батареи.

Конечно же, перспектива на пять или шесть недель отдать свой дом в распоряжение месье Меникуччи, который станет дырявить столетние стены дрелью размером почти с него, пылить и непрерывно разговаривать, не особенно нас вдохновляла. Это будет грязная и тяжелая работа, и ни одна комната не останется целой. Но в том-то и преимущество жизни в Провансе, говорили мы себе, что, пока весь этот кошмар будет происходить у нас в доме, мы вполне сможем жить снаружи. Даже в начале апреля дни стояли почти жаркие, и одним воскресным утром, когда в семь часов нас разбудило солнце, заглянувшее в окно спальни, мы решили, что сегодня же начнем привыкать к жизни на свежем воздухе.

В Провансе программа воскресного дня непременно включает в себя поход на рынок, и к восьми часам мы уже приехали в еще не изведанное нами местечко. Площадь за заброшенным вокзалом была забита грузовиками и фургонами, и перед каждым стоял раскладной столик с товаром. На треноге красовалась большая черная доска с написанными мелом сегодняшними ценами на овощи. Продавцы, успевшие загореть на своих огородах, ели еще теплые круассаны и бриоши, которые покупали в булочной на другой стороне улицы. Мы постояли немного, любуясь одним стариком: перочинным ножиком с деревянной ручкой он разрезал вдоль целый багет, щедро намазал его свежим козьим сыром, мягким, как сливки, и налил себе стакан красного вина из литровой бутылки, которая поможет ему переждать время до ланча.

Рынок здесь маленький по сравнению с воскресными рынками в Апте или Кавайоне, еще не успел войти в моду. Покупатели ходят по нему с корзинами, а не с фотоаппаратами, и только в июле или августе здесь можно встретить надменную парижанку в спортивном костюме от Диора с маленькой нервной собачкой на руках. В остальное время сюда приходят только местные жители и крестьяне, привозящие на продажу то, что всего несколько часов назад они вырыли из земли или сорвали у себя на огороде.

Мы неторопливо прошлись вдоль столиков с товарами и полюбовались на французских домохозяек в действии. В отличие от нас они не удовлетворялись тем, что просто смотрели на товар, перед тем как купить его, они вступали с продуктами в физический контакт: щипали баклажаны, подозрительно нюхали помидоры, терли между ладонями тонкие как спички стручки haricots verts, [78] недоверчиво тыкали пальцами в тугую влажную сердцевину латука-салата, пробовали на зуб сыры и оливки и, если что-нибудь их не устраивало, отходили от прилавка с видом оскорбленной добродетели.

У самого входа на рынок стоял грузовичок винодельческого кооператива, и столпившиеся вокруг него мужчины с вдумчивым видом дегустировали молодое rosé. [79] Рядом крестьянка торговала домашними яйцами и живыми кроликами, а за ее спиной начинались ряды прилавков, заваленных горами овощей, ароматными пучками базилика, баночками с лавандовым медом, зелеными бутылями с оливковым маслом первого отжима, подносами с тепличными персиками, горшочками черного tapenade, [80] цветами, травами, вареньями и сырами. В лучах утреннего солнца все это выглядело очень соблазнительно.

Мы купили красные перцы, для того чтобы зажарить их на гриле, и большие коричневые яйца, и козий сыр, и салат, и блестящие розовые луковицы. А когда корзина заполнилась доверху, мы перешли дорогу и купили полуметровый багет — gros pain,  которым так вкусно собирать со дна тарелки остатки заправки из оливкового масла и виноградного уксуса. В булочной было многолюдно и шумно, пахло теплым тестом и жареным миндалем, добавленным в утренние пирожные. Дожидаясь своей очереди, мы вспомнили, как слышали где-то, что французы тратят на свой желудок столько же, сколько англичане на автомобили и стереосистемы. Находясь здесь, в это было нетрудно поверить.

Каждый покупатель брал провизии словно на целую роту. Одна круглобокая жизнерадостная женщина купила шесть больших буханок — три метра хлеба, — шоколадную бриошь размером с хорошую шляпу и целый яблочный торт: ломтики яблок, уложенные концентрическими кругами и залитые абрикосовым желе. Мы вспомнили, что сегодня не завтракали.

Зато мы отыгрались за ланчем, в меню которого входили холодные жареные перцы, блестящие от оливкового масла; мидии, обернутые в бекон и запеченные на гриле; салат и сыры. Мы выпили вина, солнце грело вовсю, и нас потянуло в сон. В это время зазвонил телефон.

В воскресенье в промежуток между полуднем и тремя часами может звонить только англичанин; французу никогда не придет в голову святотатственная мысль прервать самый приятный и долгожданный ланч на неделе. Уже через секунду я горько пожалел о том, что снял трубку: Тони из рекламного агентства вернулся и, судя по отсутствию помех на линии, находился в опасной близости от нас.

— Просто хотел ввести вас в курс, — сказал он и, кажется, жадно затянулся. Я мысленно пообещал себе завтра же купить автоответчик на случай, если еще кто-нибудь захочет ввести нас в курс чего-нибудь во время воскресного ланча. — Вроде бы я нашел то, что искал. — Он не сделал паузы и поэтому не услышал звука, с которым упало мое сердце. — Правда, довольно далеко от вас. Ближе к побережью. — Я сказал, что очень рад. Чем ближе к побережью окажется Тони, тем лучше. — Там надо все переделывать, и я, разумеется, не собираюсь платить ему столько, сколько он хочет. Думаю привезти своих строителей. Они отремонтировали мне весь офис за шесть недель. Ирландцы, но работать умеют. С домом они разберутся за месяц.

Я испытывал сильное искушение поддержать эту идею, показавшуюся мне готовым сюжетом для комического рассказа: бригада ирландских строителей, заброшенная в гущу провансальских соблазнов: солнце, дешевое вино, бесконечные поводы для проволочек и хозяин, находящийся слишком далеко, чтобы приставать и портить удовольствие. Я уже представил себе, как ребята затягивают работу до октября, в августе выписывают из Ирландии свои семьи и вообще вовсю наслаждаются жизнью. Но, взяв себя в руки, я все-таки посоветовал Тони заручиться помощью архитектора и поручить ему нанять местных рабочих.

— Архитектор ни к чему, — категорически отрезал он. — Я и без него знаю, что мне надо. — Кто бы сомневался. — Почему я должен платить ему кучу бабок за пару рисунков?

Таким людям бесполезно давать советы. Они всегда знают все лучше вас. Я спросил, когда он возвращается в Англию.

— Сегодня вечером, — ответил Тони и любезно зачитал мне несколько страниц из своего ежедневника: встреча с клиентом в понедельник, потом три дня в Нью-Йорке, потом торговая конференция в Милтон Кинз, на юге Англии. Все это сообщалось утомленным голосом загнанного, но совершенно незаменимого топ-менеджера.

— Я буду держать вас в курсе, — пообещал он в конце разговора. — Оформление покупки займет еще пару недель, и я позвоню вам, как только все состоится.

Потом мы с женой сидели у бассейна и размышляли о том, почему нам обоим так трудно дать отпор бесцеремонным и неблагодарным людям. Летом их будет приезжать все больше и больше. Они станут есть, пить и спать в нашем доме, купаться в нашем бассейне и потом требовать, чтобы их отвезли в аэропорт. Мы не считали себя нелюдимыми или замкнутыми, но знакомство с нахрапистым и динамичным Тони нас напугало. Мы торжественно пообещали себе, что следующие несколько месяцев будем проявлять максимум твердости и изобретательности. И немедленно купим автоответчик.

Похоже, Массо тоже готовился к наступающему летнему сезону: несколько дней спустя, гуляя по лесу, я застал его за укреплением рубежа обороны против немецкого нашествия. Под табличками с надписью «PRIVÉ!»  он прибивал еще пару коротких, но зловещих объявлений: «Attention! Vipères!» [81] Это был тонкий ход — таблички наводили ужас и при этом не требовали наглядного подтверждения угрозы, как в случае с обещаниями злых собак, тока, пропущенного через ограду, или вооруженной автоматами охраны. Даже самых храбрых туристов может отпугнуть перспектива найти в своем спальном мешке свернувшуюся кольцом гадюку. Я спросил Массо, правда ли здесь водятся змеи, и он сокрушенно покачал головой, в очередной раз поражаясь невежеству этих иностранцев.

— Eh oui,  небольшие, — он раздвинул ладони сантиметров на тридцать, — но, если укусит, надо бегом бежать к доктору, а то… — Массо наклонил голову к плечу, высунул язык и сделал ужасную гримасу. — Говорят, что, когда змея кусает мужчину, мужчина умирает, а когда она кусает женщину, — он наклонился ко мне и поиграл бровями, — умирает змея. — Массо утробно захохотал и угостил меня толстой желтой сигаретой. — Так что босиком здесь лучше не гулять.

По утверждению профессора Массо, местные змеи обычно сторонятся людей и нападают, только когда их провоцируют. Но, если уж такое случилось, Массо советовал убегать зигзагами и желательно вверх по склону, потому что пришедшая в ярость змея на коротких дистанциях развивает скорость выше человеческой. Я нервно оглянулся, и Массо засмеялся:

— А можно поступать так, как делают крестьяне: исхитриться, схватить змею за голову и сжать посильнее, чтобы она открыла пасть. А потом плюйте ей туда и — бац! — она сдохла. — Он плюнул для наглядности и попал в голову одной из собак. — Но лучше всего, — продолжал Массо, — брать с собой женщину. Женщины бегают медленнее мужчин, и змея догонит ее первую. — Он отправился домой завтракать, а я осторожно продолжил прогулку и всю дорогу плевался для практики.

Пришла Пасха, и все наши тридцать вишен зацвели одновременно. С дороги казалось, что дом плывет на бело-розовом облаке, и многие проезжающие мимо останавливались, чтобы сделать фотографии. Все они норовили подойти поближе, и отпугивал их только лай наших собак. Одна компания на машине со швейцарскими номерами подъехала почти к самому дому. Я вышел, чтобы узнать, что им надо.

— У нас тут будет пикник, — объявил водитель.

— Простите, но это частный дом.

— Ничего подобного. — Он помахал картой. — Это Люберон.

— Ничего подобного, — возразил я. — Люберон вон там. — Я показал на горную цепь.

— Но я же не могу забраться туда на машине.

В конце концов он все-таки уехал, кипя праведным швейцарским возмущением и оставив глубокие следы шин на траве, которую мы пытались превратить в газон. Туристический сезон начался.

В пасхальное воскресенье маленькая деревенская парковка была забита машинами приезжих. Они бродили по узким улочкам, с интересом заглядывали в окна и фотографировались на фоне церкви. Юнец, все дни просиживавший на ступеньках рядом с épicerie, [82] выпрашивал у всех проходящих мимо туристов десять франков, чтобы позвонить, и выручку относил в кафе.

«Кафе-дю-Прогресс» прилагало массу усилий к тому, чтобы не показаться кому-нибудь живописным. Это был кошмарный сон дизайнера: шатающиеся, разномастные стулья, мрачная краска на стенах и туалет, который постоянно рычал и чавкал по соседству с облезлой витриной для мороженого. Владелец был грубым, а собаки — на редкость облезлыми. Единственное, чем могло похвастаться кафе, это замечательный вид, открывающийся с застекленной террасы, тоже соседствующей с туалетом. Здесь приятно было пить пиво и наблюдать за игрой света на холмах, что тянулись до самых Нижних Альп. Написанное от руки объявление запрещало выбрасывать в окна окурки, поскольку это вызывало протесты посетителей открытого ресторана, расположенного ниже. Если вы соблюдали это требование, вас никто не беспокоил. Местные жители предпочитали сидеть за стойкой бара, а терраса предназначалась для туристов. В пасхальное воскресенье на ней не оставалось ни одного свободного места.

Здесь были голландцы, любители здорового образа жизни, в тяжелых башмаках и с рюкзаками; немцы с «Лейками», увешанные сверкающей бижутерией; элегантные, презрительные парижане, тщательно изучающие свои стаканы в надежде обнаружить бактерии; один англичанин в полосатой рубашке с открытым воротом, подсчитывавший отпускные расходы на карманном калькуляторе, пока его супруга писала открытку соседям в Сюррей. Собаки бродили между столиками, выпрашивая кусочки сахара, и помешанные на гигиене парижане в ужасе шарахались от них. Звучащая из радиоприемника песня Ива Монтана без всякой надежды на успех пыталась перекричать звуки, доносящиеся из туалета, и грохот пустых стаканов в баре: местные уже допили свои pastis  и потянулись домой к ланчу.

На дороге перед входом в кафе три машины сошлись в одной точке и теперь угрожающе рычали друг на друга. Если хотя бы одна из них сдала назад метров на десять, все они благополучно разъехались бы, но французский водитель считает своим моральным долгом никогда не уступать дорогу, парковаться так, чтобы его машина причиняла максимальное неудобство окружающим, и идти на обгон на слепых поворотах. Есть мнение, что за рулем опаснее всех итальянцы, но лично я бы поставил на голодного, опаздывающего к обеду француза, летящего по трассе N100.

Я поехал обратно к нам в деревню и по дороге натолкнулся на последствия только что случившейся первой аварии сезона. Старый белый «пежо» задом въехал в деревянный телеграфный столб с такой силой, что тот сломался пополам. Других машин рядом не наблюдалось, дорога была совершенно сухой и прямой как стрела. Догадаться, каким образом столб и машина пришли в соприкосновение, я не мог, как ни старался. Молодой парень, стоящий посреди дороги, задумчиво чесал в затылке.

Я спросил, не пострадал ли он.

— Со мной все в порядке, — ответил парень, — а вот машине, кажется, foutu. [83]

Я взглянул на машину и на телеграфный столб, навалившийся на нее: окончательно упасть ему мешали только натянутые провода. Столбу тоже пришел foutu. 

— Надо убираться отсюда, — сказал парень, — пока никто не узнал. Подвезете меня до дому? Здесь недалеко. Нужен трактор.

Он залез ко мне в машину, и причина аварии прояснилась: от парня пахло так, словно его мариновали в pastis.  Он объяснил, что машину надо убрать с места аварии как можно быстрее и незаметнее. Если Почтовое управление узнает, кто напал на их столб, они заставят оплатить ущерб.

— Никто не должен знать, — несколько раз повторил парень и для убедительности икнул.

Я подвез его и поехал домой. Полчаса спустя мне стало любопытно, и я вышел на дорогу посмотреть, удалось ли парню тайком увезти машину. Она все еще стояла на том же месте. Рядом собрались кучка крестьян, шумно что-то обсуждающих, еще две машины и трактор, перекрывший дорогу. Пока я смотрел, появилась еще одна машина и посигналила трактору. Тракторист показал на пострадавшую машину и пожал плечами. Водитель подъехавшей машины не удовлетворился этим объяснением и начал сигналить не переставая. Эхо отражалось от горных склонов и, наверное, долетало до Менерба.

Весь этот шум продолжался еще полчаса, а потом «пежо» наконец прицепили к трактору и тайком увезли в направлении местного гаража. Столб остался висеть на проводах, зловеще поскрипывая. На следующей неделе люди из Почтового управления явились, чтобы заменить его, и вокруг них опять собралась небольшая толпа. Они спросили у одного из крестьян, как это случилось, и тот невинно пожал плечами:

— Кто знает? Может, жучок?

Наш парижский друг посмотрел на свой опустевший стакан с таким удивлением, будто содержимое испарилось само, воспользовавшись тем, что он на минутку отвернулся. Я подлил ему вина, и он откинулся на спинку стула и подставил лицо солнцу.

— А в Париже еще не отключили центральное отопление, — пожаловался он и глотнул холодного сладкого муската из Бом-де-Вениз. — И дождь не прекращается уже две недели. Я понимаю, почему вам здесь нравится. Хотя сам я так жить, конечно, не смог бы.

На мой взгляд, до сих пор он неплохо справлялся, но спорить не хотелось.

— Да, тебе надоело бы здесь через неделю, — покивал я. — К тому же от солнца бывает рак кожи, а от вина — цирроз печени. И даже если и не заболеешь, как ты сможешь жить без театра? И чем станешь заниматься целый день?

Он бросил на меня ленивый косой взгляд и опустил на глаза черные очки:

— Вот именно.

Мы уже знали программу наизусть:

Разве вы не скучаете по своим друзьям?

Нет. Они приезжают сюда, и мы видимся.

Разве вы не скучаете по английскому телевидению?

Нет.

Но хоть о чем-то английском вы скучаете?

О джеме.

А потом они полушутя-полусерьезно задавали главный вопрос: а чем вы занимаетесь целый день? Наш парижский друг сформулировал его немного иначе:

— А вам здесь не скучно?

Нет, нам не было скучно. У нас просто не оставалось на это времени. Нам было интересно и весело наблюдать за французской деревенской жизнью и каждый день делать маленькие открытия. Нам нравилось постепенно переделывать дом в соответствии со своими вкусами. И нам еще предстояло продумать и посадить сад, устроить площадку для игры в boules,  освоить чужой язык и исследовать массу новых деревень, виноградников и рынков. Нам не хватало бы времени на все это, даже если бы никто нас не отвлекал, а отвлекали нас постоянно. На прошлой неделе, например, это происходило особенно часто.

Все началось в понедельник с неожиданного визита очень сердитого Марселя Посылки, нашего почтальона. Он желал знать, куда я подевал свой почтовый ящик. Скоро полдень, и у него еще куча работы, и как он успеет доставить письма, если каждый почтовый ящик станет играть с ним в cache-cache? [84] Но я точно знал, что не прятал почтового ящика. Последний раз, когда я его видел, он был надежно прибит к металлическому столбику у поворота на нашу дорожку.

— Non,  — твердо сказал почтальон, — его там нет.

Мы с ним вместе отправились к концу дорожки и пять минут безрезультатно искали почтовый ящик в кустах. От него не осталось никакого следа, кроме маленького отверстия в земле в том месте, где торчал столбик.

— Voilà,  — сказал почтальон. — Я же говорил. — Я никак не мог поверить, что кому-то понадобилось красть мой почтовый ящик, но Марсель считал иначе. — Обычное дело, — сказал он. — Здесь кругом полно malfini.  — Я спросил, кто это такие, и он перевел: — Чокнутых.

Мы вернулись в дом, чтобы выпить по стаканчику для поднятия настроения и обсудить установку нового почтового ящика, который Марсель готов был мне продать. Мы согласились, что ящик следует прикрепить к стенке старого колодца на установленной правилами высоте — семьдесят сантиметров, чтобы почтальон мог бросать в него письма, не вылезая из фургона. Понятно, что колодец требовалось предварительно осмотреть и сделать соответствующие замеры. А потом наступило время ланча, и до двух часов никакая почта никому уже не доставлялась.

Пару дней спустя я вышел из дома, чтобы проверить, что за автомобиль так отчаянно гудит у крыльца, и обнаружил, что наши собаки взяли в окружение белый «мерседес». Выйти из машины хозяин не решался, но все-таки рискнул немного приоткрыть окно. Я заглянул в него и обнаружил маленькую смуглую пару, нервно улыбающуюся мне. Они похвалили наших псов за свирепость и попросили разрешения выйти. Оба были одеты по-городскому: мужчина — в костюм с сильно приталенным пиджаком, а его жена — в шляпу, плащ и лакированные туфли.

Как удачно, что я оказался дома, порадовались они, и до чего же красивое у нас тут местечко. Я давно здесь живу? Недавно? Ну, значит, мне очень кстати придутся настоящие восточные ковры. Мне удивительно повезло: они как раз возвращаются с выставки ковров в Авиньоне и у них совершенно случайно осталось несколько непроданных экземпляров. Вообще-то они везут их в Париж, где люди со вкусом непременно передерутся из-за них, но по дороге решили прокатиться по Провансу, и, видимо, сама Судьба привела их ко мне. Чтобы отпраздновать эту счастливую случайность, они позволят мне приобрести что-нибудь из их лучших образцов по «очень интересным» ценам, как они выразились.

Пока маленький щеголь сообщал мне эту радостную весть, его жена проворно вытаскивала ковры из машины и артистично раскладывала их на нашей подъездной дорожке, при этом громко восхищаясь достоинствами каждого изделия: «Ах, какой красавец!», или «Вы только посмотрите, как цвета играют на солнце», или «А этот… О! Мне будет грустно расставаться с ним!». Потом, сверкая лакированными туфлями, она присоединилась к нам, и они с мужем вопросительно посмотрели на меня.

В Провансе продавцы ковров снискали себе довольно дурную репутацию, и если кого-то называют marchand de tapis, [85] то надо понимать, что человек этот в лучшем случае ненадежный, а в худшем способен стянуть корсет у вашей бабушки. Еще меня предупреждали, что продавцы ковров часто подрабатывают наводчиками грабителей. А кроме того, их ковры нередко оказываются либо подделкой, либо крадеными.

Но разложенные на дорожке ковры не показались мне подделкой, а один маленький коврик даже очень понравился. Я имел неосторожность сказать об этом продавцам. Мадам взглянула на своего супруга с хорошо отрепетированным изумлением: «Невероятно! Какой верный глаз у месье! Это ведь и наш самый-самый любимый экземпляр. Но почему бы вам не купить еще что-нибудь побольше?» Я признался, что в настоящий момент у меня нет на это денег, но эту проблему сочли просто незначительным и временным неудобством. Раз ковер мне так понравился, я вполне могу заплатить и попозже, а если буду рассчитываться наличными, то получу еще и хорошую скидку. Я еще раз взглянул на коврик. Одна из собак уже лежала на нем и негромко рычала. Мадам зашлась от восторга: «Вы видите, месье? Ваш toutou [86] уже выбрал его!» Я сдался. После трехминутных торгов, довольно неумелых с моей стороны, цена уменьшилась вдвое, и я пошел в дом за чековой книжкой. Под пристальными взглядами смуглой пары я выписал чек; вместо имени получателя меня попросили оставить пробел. Пообещав непременно вернуться на следующий год, они сели в свой «мерседес» и осторожно объехали наш новый ковер с уснувшей на нем собакой. Мадам улыбалась и с королевской грацией махала мне из своего коврового гнездышка. Их визит занял целое утро.

Последнее происшествие на той неделе оказалось наименее приятным. Я следил за тем, как грузовик, доставивший нам гравий, пятится задом к месту, где водитель решил его выгрузить, и вдруг увидел, как задние колеса машины проваливаются под землю. Раздался неприятный треск, а через минуту до меня донесся резкий и легко узнаваемый запах. Водитель выбрался из кабины, осмотрел место происшествия и произнес именно то слово, которое вернее всего характеризовало ситуацию: «Merde!»  Его грузовик продавил фекальную цистерну.

— Так что сам видишь, — сказал я парижанину, — скучать нам просто некогда.

Он не ответил. Наклонившись, я снял с него темные очки, и солнце, ударившее в глаза, разбудило нашего друга.

— Что ты сказал?

МАЙ



День Первого мая начался с отличного восхода, как и положено государственному празднику, и мы решили отметить его приобщением к национальному французскому спорту. Наступило время обновить наши велосипеды.

Более серьезные и закаленные велосипедисты тренировались уже несколько недель, спасаясь от коварных весенних ветров шерстными масками и толстыми черными трико, но сейчас воздух прогрелся уже достаточно, для того чтобы изнеженные любители вроде нас могли отправиться на прогулку в шортах и футболках. Мы купили два легких и очень послушных велосипеда у джентльмена из Кавайона по имени Эдуард Кюнти — «Vélos de Qualité!» [87] — и нам давно уже не терпелось присоединиться к ярким, живописным группам местных спортсменов, грациозно и без всяких видимых усилий проносящихся мимо нашего дома. Мы считали, что после зимних пеших прогулок наши ноги достаточно натренированы для короткой десятимильной поездки до Боньё, а оттуда до Лакоста. Всего лишь легкая часовая разминка, самоуверенно решили мы, для первого раза вполне достаточно.

Сначала прогулка действительно казалась вполне легкой, хотя узкие, жесткие седла причиняли определенные неудобства и мы довольно скоро начали понимать, почему некоторые велосипедисты подкладывают под копчик сырой бифштекс. И все-таки первые две мили мы без труда скользили по дороге и безмятежно любовались пейзажем. Вишни уже зрели, виноградники, зимой напоминавшие шеренги скелетов, покрылись яркой листвой, а склоны гор издалека казались пушистыми и мягкими. Шины приятно шуршали по дороге, и время от времени ноздри улавливали аромат розмарина, лаванды или тимьяна. Это гораздо интереснее, чем прогулки пешком, решили мы, здоровее и приятнее, чем поездки на автомобиле, совсем нетрудно и во всех отношениях чудесно. Почему мы не катались на велосипедах раньше? Почему мы не катаемся на них каждый день?

Эйфория продолжалась до тех пор, пока дорога не стала подниматься вверх. Мой велосипед вдруг стал очень тяжелым. Непривычная к таким нагрузкам спина и мышцы икр ныли все сильнее, а дорога становилась все круче. Я и думать забыл о пейзаже и очень жалел, что не засунул себе в шорты бифштекс. К тому времени, когда мы достигли Боньё, нам обоим было больно дышать.

Хозяйка кафе «Клериси» стояла у входа в свое заведение, подперев руками пышные бока.

— Mon Dieu! [88] — воскликнула она, увидев двух задыхающихся, побагровевших велосипедистов, практически лежащих на рулях своих машин. — Что-то рано начался в этом году Тур-де-Франс.

Она принесла нам пиво, а мы с удовольствием посидели на удобных стульях, хорошо приспособленных для человеческих задов. Лакост стал казаться гораздо дальше, чем был сначала.

Дорога к развалинам замка маркиза де Сада получилась выматывающей, очень крутой и неожиданно длинной. Мы преодолели только половину и совсем обессилили, когда сзади послышался шорох шин. Скоро нас обогнал другой велосипедист — жилистый загорелый мужчина лет шестидесяти пяти. «Bon jour,  — весело сказал он, — bon vélo»,  — и, легко обогнав нас, скрылся из виду. Мы из последних сил продолжали крутить педали, стараясь не замечать боли в ногах и горько жалея о выпитом пиве.

Скоро старик спустился нам навстречу, развернулся и поехал рядом. «Courage,  — подбодрил нас он, даже не запыхавшись, — c'est pas loin. Allez!» [89] Он ехал с нами до самого Лакоста, и его худые, гладко выбритые на случай падений и ссадин ноги двигались легко и ритмично, будто стальные поршни.

В изнеможении мы упали на стулья еще одного кафе, с террасы которого открывался прекрасный вид на долину. Я отказался от мысли вызвать «скорую помощь», только когда вспомнил, что большая часть обратной дороги пойдет под гору. Старик заказал мятное frappé  и поведал нам, что уже проехал тридцать километров и собирается сделать еще двадцать до ланча. Мы поздравили его с таким отменным здоровьем. «Сейчас-то я не тот, что раньше, — посетовал он. — Когда исполнилось шестьдесят, я перестал подниматься на Монт-Венту. Теперь вот совершаю только такие легкие promenades».  То легкое самодовольство, которое мы почувствовали, забравшись на холм, моментально испарилось.

Обратная дорога действительно оказалась легче, но все-таки домой мы вернулись потные и еле живые. На негнущихся ногах мы доковыляли до бассейна, по дороге скидывая одежду, нырнули в прохладную воду и ощутили райское блаженство. Чуть позже, лежа на солнышке с бокалом вина, мы решили, что теперь будем ездить на велосипеде регулярно. Однако прошло немало времени, прежде чем я перестал морщиться от боли при одном только взгляде на седло.

По полям, окружающим наш дом, теперь целые дни сновали люди: они пропалывали виноградники, ухаживали за вишнями, копались в песчаной почве. Все это делалось без всякой спешки. В полдень работа прерывалась на два часа, и в наступившей тишине до нас доносились только обрывки разговоров, ведущихся в тени под деревом, куда все собирались, чтобы перекусить.

Фостен большую часть времени проводил на нашей земле, появлялся со своим трактором и собакой сразу после семи и старался заканчивать работу в непосредственной близости от нашего дома — настолько близко, чтобы вовремя услышать звон бутылок и стаканов. Обычно он выпивал один стаканчик, чтобы слегка промочить горло и пообщаться, но, если дело доходило и до второго, мы знали — он задумал какой-нибудь новый шаг в развитие нашего взаимовыгодного сотрудничества. Фостен никогда не приступал к делу прямо, но предпочитал действовать осторожно.

— Вам нравятся кролики?

Я уже достаточно знал соседа, чтобы догадаться, что он имеет в виду не нежную привязанность к ушастым домашним любимцам. Подтверждая мою догадку, Фостен выразительно похлопал себя по животу и пробормотал что-то одобрительное о паштетах и рагу. Но у кроликов имеется и один серьезный недостаток, сообщил нам Фостен, это их аппетит. У милых грызунов поистине бездонные желудки, и они поглощают пищу килограммами. Я сочувственно покивал, все еще не понимая, где интересы голодных кроликов совпадают с нашими. Фостен поднялся со стула, подошел к двери, выходящей на задний двор, и поманил меня за собой.

— Люцерна, — сказал он, указывая на две небольшие естественные террасы, заросшие травой. — Кролики ее любят. До осени можно будет снять три урожая.

Не успев основательно познакомиться с местной флорой, я всегда считал, что на этих полях произрастает какой-то особенно зловредный прованский сорняк, и уже давно собирался выдрать его. Счастье, что я этого не сделал — соседские кролики никогда не простили бы меня. Видимо опасаясь, что я его не понял, Фостен еще раз махнул стаканом в направлении террас и повторил:

— Кролики любят люцерну. — Для убедительности он даже немного пожевал.

Я заверил его, что он может забрать себе столько травы, сколько его кролики в состоянии съесть, и Фостен сразу же прекратил жевать.

— Bon. [90] Если вы уверены, что она вам не нужна…

Успешно завершив свою миссию, он двинулся к трактору.

Обычно Фостен довольно медлителен, но его благодарность никогда не заставляла себя ждать. Уже на следующий вечер он явился к нам с огромным букетом спаржи, перевязанным красно-бело-синей ленточкой. Анриетта шла следом и несла мотыгу, моток бечевки и таз, наполненный ростками лаванды. Их следовало посадить уже давно, объяснила она нам, но ее кузина только сейчас принесла рассаду с Нижних Альп. Надо пристроить их в землю немедленно.

Нам с женой показалось, что обязанности распределились довольно неравномерно: Фостен натягивал бечевку и прихлебывал pastis,  а Анриетта, размахивая мотыгой, выкапывала ямки на расстоянии рукоятки одна от другой. Предложенную нами помощь она решительно отвергла.

— Она привыкла, — с гордостью сказал Фостен, любуясь тем, как его жена в быстро сгущающихся сумерках размахивает мотыгой, отмеряет расстояние и сажает ростки.

Анриетта засмеялась:

— Помашешь так восемь часов, зато потом спишь будто младенец.

Через полчаса все было сделано: пятьдесят крошечных ростков безупречно симметричной каймой обрамляли фабрику кроличьего корма; через полгода они превратятся в пушистые кустики размером с ежей, через два года — в бордюр высотой по колено.

Прежнее обеденное меню было забыто — в тот вечер мы ели спаржу. Ее хватило еще на несколько дней: пучок был таким огромным, что я едва мог обхватить его руками, а на патриотичной трехцветной ленточке красовались имя и адрес Фосгена. Он объяснил, что во Франции существует закон, согласно которому производитель должен обозначать себя таким образом, и мы стали с нетерпением ждать того дня, когда подрастет наша собственная спаржа и мы тоже обзаведемся именными ленточками.

Ростки были толстенькими, нежными, с изящным узором на кончиках. Мы ели их теплыми, щедро полив растопленным сливочным маслом. Еще мы ели хлеб, испеченный днем в старой boulangerie [91] в Люмьере. И запивали все легким красным вином из винограда, выращенного в нашей долине. Каждым глотком мы поддерживали местного производителя.

Через открытую дверь доносились кваканье знакомой лягушки и длинная нежная песня соловья. Последний бокал вина мы допивали на улице, любуясь луной и новым лавандовым бордюром. Собаки носились среди люцерны, преследуя мышь. Кролики будут хорошо питаться этим летом, и Фостен обещал, что от этого они станут еще вкуснее зимой. Мы пришли к выводу, что постепенно становимся такими же гурманами, как и французы, и вернулись в дом, чтобы доесть козий сыр, оставшийся на десерт.

Чистильщик бассейнов Бернар принес нам подарок и сам с энтузиазмом собирал его. Это было плавучее кресло, оборудованное подставкой для напитков. Оно прибыло из самого Майами, являвшегося, по мнению Бернара, столицей мировой моды на пляжные аксессуары.

— Во Франции не понимают таких вещей, — с презрением сказал он. — Некоторые компании, конечно, делают надувные матрасы, но на надувном матрасе не выпьешь. — Он затянул последний болт на каркасе и, отойдя в сторону, полюбовался на изготовленное во Флориде чудо из пенопласта, винила и алюминия. — Ну вот. Бокал вставляется в это углубление в ручке. Теперь можете отдыхать с комфортом. C'est une merveille. [92] — Бернар спустил кресло на воду, стараясь, чтобы ни капли воды не попало на его белые брюки и розовую рубашку. — А на ночь придется его убирать, — предупредил он. — К сбору вишни тут появится полным-полно цыган. Они тащат все, что плохо лежит.

Услышав о цыганах, я вспомнил, что мы уже давно собирались застраховать дом. Правда, при наличии проделанной строителями дыры в стене было мало шансов, что какая-нибудь страховая компания захочет рискнуть. Бернар, узнав, что дом до сих пор не застрахован, в ужасе снял очки. Неужели мы не знаем, что в Воклюзе количество ограблений на тысячу населения больше, чем во всей Франции, кроме Парижа, конечно? Он смотрел на меня как на сумасшедшего:

— Вы должны немедленно позаботиться о страховке. Я сегодня же пришлю к вам своего приятеля. А до тех пор будьте en garde. [93]

Я полагал, что Бернар немного преувеличивает, но он, похоже, был искренне убежден, что банды грабителей уже шныряют поблизости и только дожидаются момента, пока мы уйдем в деревню за хлебом, чтобы подъехать к дому в мебельном фургоне и вывезти все до нитки. Только на прошлой неделе, посетовал он, с его машины, стоящей у самого крыльца, сняли все четыре колеса. Эти люди — законченные salauds. [94]

Причина, по которой мы до сих пор не застраховали наш дом и имущество, помимо простой лени, заключалась в том, что мы оба терпеть не могли страховые компании с их уклончивыми формулировками, коварными оговорками, увертливостью, бесконечными придаточными предложениями и привычкой печатать самые важные пункты договора самым мелким и неразборчивым шрифтом. Однако Бернар был прав. Не стоит так долго полагаться на удачу. Мы смирились с необходимостью провести полдня в обществе безликого человека в сером костюме, который станет требовать, чтобы мы повесили замок на холодильник.

Уже начинало темнеть, когда к нашему порогу, взметнув облако пыли, подкатила машина. В первый момент мы решили, что водитель ошибся адресом. Он был молод, покрыт загаром, хорош собою и одет словно саксофонист из семидесятых: пиджак с широченными плечами из портьерной ткани с люрексом, нежно-зеленая рубашка, широкие сверху и обтягивающие икры брюки, темно-синие замшевые туфли на толстой каучуковой подошве и полоска бирюзовых носков.

— Тьерри Фруктус. Agent d'assurance, [95] — представился молодой человек.

Он вошел в дом короткими подпрыгивающими шажками, и я не удивился бы, если бы он пару раз щелкнул пальцами и затанцевал у нас в гостиной. Еще не справившись с изумлением, я предложил страховому агенту пива, и он уселся в кресло, предоставив мне возможность вволю любоваться его шикарными носками.

— Une belle mesong. [96] — Он говорил с сильным провансальским акцентом, который забавно контрастировал с его внешним видом, но тем не менее внушал доверие.

Месье Фруктус оказался деловым и очень серьезным, спросил меня, живем ли мы в доме постоянно, и объяснил, что высокий процент ограблений в Воклюзе вызван тем, что во многие дома люди приезжают лишь на время отпуска и иногда в выходные.

— Если дом стоит пустым десять месяцев в году, сами понимаете… — Он пожал широкими плечами своего пиджака. — А когда слышишь столько страшных историй, сколько мы на нашей работе, то хочется как-то себя обезопасить.

Но нас-то это, конечно, не очень касается, раз мы живем здесь постоянно. К тому же у нас есть собаки. Это очень хорошо и будет учтено при расчете страховых взносов. Они злые? Если нет, то, возможно, стоит их немного подучить. Он знает одного инструктора, который карликовых пуделей превращает в смертельное оружие.

Агент сделал несколько записей в маленьком аккуратном блокнотике и допил свое пиво. Потом мы прошлись по дому. Он одобрил тяжелые деревянные ставни и старые толстые двери, но задумчиво пощелкал языком, остановившись перед маленьким окошком, размером меньше квадратного фута. Современные профессиональные взломщики, объяснил он, работают так же, как трубочисты викторианской эпохи: посылают ребенка, чтобы пролезть в отверстие, недоступное взрослым. Во Франции существует даже официально установленный минимальный размер для малолетних грабителей: двенадцать сантиметров в ширину, поэтому все отверстия уже этого размера не представляют никакой опасности. Месье Фруктус не знал, как была выведена эта цифра, но настойчиво порекомендовал нам закрыть окно решеткой и таким образом защитить свой дом от проникновения анорексичного пятилетнего шалуна.

Уже второй раз за день были упомянуты странствующие сборщики вишни — испанцы или итальянцы, работающие, по словам месье Фруктуса, за гроши, сегодня здесь — завтра там, якобы представляющие серьезную угрозу для безопасности нашего жилища. Пока они здесь, предостерег он нас, необходимо держать ухо востро. Я пообещал проявлять бдительность, как можно скорее забрать окно решеткой и провести с собаками беседу насчет злости. Удовлетворенный месье Фруктус уехал в сторону заката под вопли Брюса Спрингстина, несущиеся из стереомагнитолы.

Таинственные сборщики вишни очень нас заинтриговали. Нам не терпелось воочию увидеть этих легендарных разбойников с ловкими и нежными пальцами. Они должны были появиться вот-вот, потому что вишни совсем созрели, и мы уже вовсю их ели. Теперь мы завтракали на маленькой террасе, выходящей на восток, в двадцати шагах от согнувшегося под тяжестью плодов дерева. Пока жена варила кофе, я собирал вишни — прохладные, сочные, почти черные, они были нашим первым утренним блюдом.

Мы поняли, что кампания по сбору вишен началась, когда однажды утром услышали звуки радио, доносящиеся из какого-то места между нашим домом и дорогой. Собаки демонстративно вздыбили шерсть на загривках и отправились на разведку, а я пошел вслед за ним, ожидая увидеть банду смуглых незнакомцев с кучей криминально настроенных детей. Густая листва скрывала тела сборщиков от талии и выше. Я видел только несколько пар разнообразных ног, балансирующих на деревянных стремянках. Потом ветки раздвинулись, и ко мне склонилось круглая, как луна, загорелая физиономия, обрамленная широкими полями соломенной шляпы.

Это был Фостен, и он протягивал мне палец с висящей на нем парой ягод. Они с Анриеттой и целой кучей родственников решили собирать вишни самостоятельно, потому что приезжие сборщики, по словам Фосгена, заломили несусветные цены. Некоторые из них обнаглели настолько, что требовали по пять франков за кило. Можете себе такое представить?! Я попытался: тяжелый десятичасовой рабочий день, проведенный в попытках балансировать на неустойчивой стремянке и в борьбе со злыми фруктовыми мухами; ночной отдых в старом амбаре или в кузове грузовика — честно говоря, пять франков за килограмм не показались мне слишком щедрой платой за все эти мучения. Но Фостен негодовал. Это грабеж среди бела дня, утверждал он, mais enfin, [97] чего еще и ждать от сборщиков вишен? Он рассчитывал отправить не меньше двух тонн на фабрику в Апте, занимающуюся изготовлением джемов, и теперь все доходы останутся в семье.

На несколько дней все вишневые сады в округе заполнились сборщиками, и как-то вечером я остановился, чтобы подвезти двух из них в Боньё. Это были студенты из Австралии, докрасна обгоревшие на солнце и покрытые пятнами вишневого сока. Всю дорогу они жаловались на усталость, длинный рабочий день, скуку и скупость французских крестьян.

— Ну, по крайней мере, вы посмотрели Францию.

— Францию?! — возмутился один из них. — Все, что я видел, — это листья, ветки и вишни.

Они возвращались в Австралию, не увозя с собой приятных воспоминаний о времени, проведенном в Провансе. Им нисколько не понравились местные жители. Они с большим подозрением относились к провансальской кухне, а от здешнего пива у них начался понос. Они совсем не восхищались видами, потому что по австралийским меркам тут не хватало простора. Парни никак не могли поверить, что я добровольно согласился здесь поселиться. Я пытался объяснить им, что привлекает нас во Франции, но мы как будто говорили о двух разных странах. Я высадил их у кафе, в котором они, несомненно, проведут вечер в тоске о родине. Это были единственные грустные австралийцы, каких я встречал в своей жизни, и меня немного расстроило, что место, которое мы так любим, вызывает у кого-то столь сильное отвращение.

Развеселил меня Бернар. Я завез в его офис в Боньё перевод письма, полученного им от одного английского клиента, и он смеялся, пока открывал мне дверь.

Его друга, а нашего архитектора Кристиана только что попросили обновить интерьер борделя в Кавайоне. Naturellement,  при этом был выдвинут ряд весьма специфических требований: особое значение, в частности, придавалось местоположению зеркал. Кроме того, в спальнях требовалось установить некоторые устройства, которых не встретишь в приличных домах. К биде предъявлялись самые высокие требования, потому что им предстояло работать круглосуточно. Я представил себе, как месье Меникуччи и jeune  закручивают свои болты и гайки, пока торговые агенты из Лилля гоняются по коридорам за полуодетыми дамами. Представил, как наш штукатур Рамон, большой женолюб, судя по блеску в глазах, пытается выравнивать стены в окружении всех этих жриц наслаждения. Скорее всего он останется там до конца жизни. Чудесная перспектива.

Но, к сожалению, сказал Бернар, хоть его друг и увлекся поначалу столь интересной архитектурной задачей, в конце концов вынужден был отклонить предложение, поскольку, как выяснилось, Мадам не собиралась прерывать работу своего заведения на время ремонта, и Кристиан не рискнул подвергать своих рабочих подобным соблазнам. Кроме того, хозяйка борделя категорически отказывалась платить TVA, мотивируя это тем, что она-то ведь не берет со своих клиентов налог с продаж, так почему же ее заставляют его платить? Закончится все наверняка тем, что она наймет пару халтурщиков, которые работают быстро и топорно, что навсегда лишит кавайонский бордель шанса попасть на страницы архитектурного журнала. Мы с Бернаром искренне сожалели об этом.

Постепенно мы начинали понимать, каково это — постоянно принимать в своем доме гостей. Передовой отряд прибыл на Пасху, а дальше все время было расписано вплоть до конца октября. Полузабытые приглашения, неосторожно сделанные где-нибудь в середине января, вдруг всплывали, напоминая о себе телефонным звонком, а вскоре веселая компания уже являлась к нам, чтобы жить, есть, пить и загорать. Девушка, принимавшая белье в прачечной, вероятно, считала, что мы содержим небольшой отель, а нам все чаще вспоминались предостережения опытных людей, обосновавшихся в Провансе гораздо раньше нас.

Уже позже мы поняли, что самые первые визитеры оказались и самыми лучшими: с ними у нас почти не было проблем, точно они окончили специальные курсы поведения в гостях. Они взяли напрокат машину, и нам не пришлось возить их повсюду. Они сами развлекали себя весь день и только обедали вместе с нами. Они уехали именно тогда, когда обещали. Если все остальные будут похожи на них, решили мы, лето получится не таким уж кошмарным.

Главное неудобство, как мы довольно скоро поняли, состояло в том, что все наши гости были на отдыхе, а мы — нет. Мы вставали в семь. Они валялись в постелях до десяти или одиннадцати и иногда заканчивали завтрак как раз в то время, когда следовало садиться за ланч. Они загорали, пока мы работали. Вздремнув перед обедом, они просыпались бодрыми и жаждали светских развлечений, а мы за столом клевали носом, иногда попадая в салат. Моя жена, неисправимо гостеприимная от рождения, жила в постоянном страхе, что кто-нибудь останется голодным, и целые дни проводила у плиты, а мыть посуду мы заканчивали только поздно ночью.

Воскресенья заметно отличались от остальных дней недели. Все наши гости непременно желали посетить один из воскресных рынков, а для этого надо было рано встать. Наши режимы на этот раз совпадали. Немного опухшие и непривычно тихие, они дремали на заднем сиденье все двадцать минут, что мы ехали до кафе в Иль-сюр-ля-Сорг, где решили позавтракать.

Я остановил машину у моста и разбудил наших друзей. Вчера они неохотно прервали веселье и отправились в постель только в два часа ночи, и сейчас при ярком свете утра не на шутку страдали от похмелья. Спрятавшись за темными очками, они как в спасательный круг вцепились в большие кружки café crème. [98] В темном углу бара жандарм тайком опрокидывал утренний стаканчик pastis.  Человек, торговавший лотерейными билетами, сулил моментальное обогащение каждому, кто замедлял шаг у его столика. Два шофера с синими, похожими на наждачную бумагу подбородками, оголодавшие после проведенной за рулем ночи, жадно поглощали бифштексы с картошкой фри и громко требовали принести еще вина. Через распахнутую дверь в кафе проникал свежий запах реки, а утки, рассекающие ее поверхность, ждали, пока с террасы кто-нибудь кинет им кусочек булки.

Для того чтобы попасть на главную площадь, нам пришлось пройти сквозь строй смуглых цыганок в обтягивающих черных юбках. Они торговали лимонами и длинными косичками чеснока и шипели друг на друга, состязаясь за клиентов. Прилавки, установленные вдоль улицы, были завалены товаром так, что грозили вот-вот обрушиться. Здесь торговали серебряными украшениями и по соседству с ними — высушенной соленой треской, блестящими от масла оливками в деревянных бочках и сплетенными вручную корзинами, корицей, шафраном и ванилью, похожей на облако гипсофилой, щенками неопределенной породы, барахтающимися в картонной коробке, футболками ядовитых цветов с портретами Джонни Халлидея, нежно-розовыми бюстгальтерами и корсетами героических размеров, деревенским хлебом с шершавой корочкой и горшочками с террином.

Тут и там в толпе мелькали иссиня-черные тощие сенегальцы, обвешанные произведенными в Испании талисманами из «настоящей африканской кожи» и электронными часами. Откуда-то раздалась оглушительная барабанная дробь. Человек в конусообразной шляпе с обрезанной верхушкой, сопровождаемый псом, одетым в красный фрак, покрутил регулятор на микрофоне и прибавил децибел, что было уже совершенно лишним. Еще раз прогрохотали барабаны, а вслед за тем раздался непереносимый для слуха вопль: «Prix choc! [99] Баранина из Систерона! Колбасы! Субпродукты! Спешите в мясную лавку Крассарда на рю Карно. Prix choc!»  Он еще что-то сделал с громкоговорителем и заглянул в добытый из кармана листок. Обязанностью этого человека было оповещать жителей и гостей города обо всем — от репертуара местных кинотеатров до дней рождения и юбилеев, что он и делал, щедро сопровождая все объявления звуковыми эффектами. Я бы с удовольствием познакомил его с Тони из рекламного агентства: им бы нашлось, о чем поговорить.

Три алжирца с морщинистыми, коричневыми лицами сплетничали о чем-то на солнышке, держа за ноги свой будущий ланч. У свисающих головой вниз цыплят был обреченный вид, словно они уже знали, что часы их сочтены. Всюду, куда ни падал взгляд, мы видели жующих людей. Торговцы наперебой предлагали бесплатные образцы своего товара: ломтики горячей пиццы, розовые кружочки ветчины, колбаски, посыпанные травами, специями и толченым зеленым перцем, маленькие кубики нуги. Наверное, именно таким представляют себе преисподнюю поклонники диет. Наши друзья начали задавать наводящие вопросы о ланче.

До ланча было еще далеко, и перед ним нам еще предстояло исследовать ту часть рынка, где продавались несъедобные товары. Там хозяйничали brocanteurs [100] со своими коллекциями, которые они, как сороки, собирали по чердакам всего Прованса. Иль-сюр-ля-Сорг уже давно известен как город антикваров и старьевщиков. Рядом с вокзалом там имеется огромный пакгауз с постоянными торговыми местами, где можно отыскать практически все. Но утро выдалось слишком солнечным, для того чтобы проводить его в темном и мрачном сарае, и поэтому мы решили пройтись вдоль аллеи платанов, где продавцы haut bric-à-brac, [101] как они сами себя называют, разложили свой товар на столах, стульях, прямо на земле или развесили его на гвоздиках, вбитых в стволы деревьев.

Выцветшие открытки и старые льняные сорочки соседствовали здесь с разрозненными столовыми приборами и потрескавшимися эмалевыми табличками с рекламой слабительного или помады для непокорных усов. Тут же ждали своего покупателя чугунные утюги, фаянсовые ночные вазы, пепельницы с эмблемами уже несуществующих кафе, броши эпохи ар-деко, пожелтевшие сборники стихов и неизбежный стул в стиле Людовика XIV в идеальном состоянии, если не считать отсутствующей ножки. Чем ближе время подходило к полудню, тем ниже делались цены, и вот тут-то и начиналась настоящая торговля. В нее с энтузиазмом вступила и моя жена, достигшая в этом искусстве определенных высот. Она уже полчаса описывал круги вокруг небольшого гипсового бюста Делакруа, сделала несколько заходов и уже сбила цену до семидесяти пяти франков, но решилась на еще одну попытку.

— Последний раз спрашиваю: сколько вы все-таки за него хотите?

— Мадам, я уже давно хочу за него сто франков, но, раз уж дело идет к ланчу, отдаю за пятьдесят.

Мы устроили Делакруа у заднего стекла, чтобы он мог смотреть на дорогу, и вместе со всей Францией устремились навстречу гастрономическим радостям.

Одно из качеств, неизменно восхищающее нас во французах, — это их готовность поддержать талантливого повара, как бы далеко ни находилась его кухня. Качество блюд для них важнее личных удобств, и ради того, чтобы хорошо поесть, они безропотно едут час и даже больше, исходя по дороге слюной. Таким образом, хороший кулинар имеет шанс преуспеть, даже если судьба забросит его в самое неподходящее место. Ресторан, в который мы сейчас направлялись, находился в такой дыре, что первый раз, чтобы отыскать его, нам потребовалась карта.

Букс настолько мал, что его трудно назвать даже деревней. Там имеются старинное здание мэрии, вполне современная телефонная будка, пятнадцать или двадцать живописно разбросанных домов и ресторан «Оберж-де-ля-Луб», приютившийся на склоне холма, откуда открывается вид на пустынную долину внизу. Зимой мы долго искали его и, забираясь все дальше и дальше в глушь, уже начали сомневаться, не закралась ли в карту ошибка. Тогда мы оказались единственными клиентами, ледяной ветер ломился в окна, и нас усадили прямо перед огромным камином, в котором горело здоровенное полено.

В жаркий майский полдень картина оказалась совершенно иной. Свернув с главной дороги, мы обнаружили, что на маленькой парковке у ресторана почти не осталось свободных мест, причем половина их была занята тремя лошадьми, привязанными к бамперу древнего «ситроена». Хозяйский кот, картинно развалясь на нагретой солнцем черепичной крыше, с интересом наблюдал за несколькими курицами, гуляющими по соседнему полю. Столы и стулья были расставлены вдоль стены старого амбара, и мы ясно слышали доносящийся из кухни перестук кусочков льда, высыпаемых в ведерко.

Шеф-повар Морис вышел нам навстречу с четырьмя бокалами «шампанского с персиками» и пригласил в амбар полюбоваться своим новым приобретением — большим открытым экипажем с деревянными колесами и скрипучими кожаными сиденьями. Морис собирался устраивать на нем экскурсии по Люберону и по дороге, bien sûr, [102] завозить туристов в свой ресторан, чтобы перекусить. Как нам эта идея? А мы сами хотели бы поехать? Ну конечно, хотели бы! Он застенчиво улыбнулся и поспешил обратно к плите.

Морис был поваром-самоучкой, совершенно лишенным честолюбивого желания прославиться на всю Францию. Все, чего он хотел, — это зарабатывать достаточно, для того чтобы жить в долине и содержать нескольких лошадей. Своим успехом его ресторан был обязан простой, недорогой и вкусной пище, а не полетам гастрономической фантазии, которые сам Морис называл «cuisine snob». [103]

Морис предлагал своим клиентам только один вариант ланча за сто десять франков. Девчушка, помогавшая в зале по воскресеньям, принесла большой плетеный поднос и поставила его в центр стола. Мы насчитали четырнадцать видов hors d'oeuvres, [104] артишоки, крошечные сардинки, зажаренные в сливочном масле, ароматный tabouleh, [105] соленая треска под белым соусом, маринованные грибы, кальмары, tapenade,  маленькие луковички в свежем томатном соусе, сельдерей и турецкий горох, редис и помидоры-черри, холодные мидии. Поверх всего этого богатства были наложены толстые куски паштета, маринованные корнишоны, блюдечки с оливками, холодные жареные перцы и хлеб с хрустящей коричневой корочкой. В ведерке со льдом охлаждалось белое вино, бутылку красного Шатонеф-дю-Пап открыли и поставили в тенек «подышать».

Все остальные клиенты, французы из соседних деревень, оделись ради воскресного дня в чистые «парадные» костюмы, и две приезжие пары в яркой и дорогой одежде казались на их фоне экзотическими чужаками. Три поколения одного семейства, занявшие большой стол в углу, с верхом наполнили свои тарелки и пожелали друг другу bon appétit.  Шестилетний малыш, демонстрируя несомненные задатки будущего гурмана, заявил, что этот паштет нравится ему гораздо больше, чем тот, что готовят дома, и осведомился у бабушки о вкусе вина. У его стула сидела пришедшая с семейством собака, как и все собаки отлично знающая, что дети роняют на пол больше еды, чем взрослые.

Мы отдали должное закускам, и нам принесли горячее: розовые ломтики баранины, приготовленной с целыми головками чеснока, и гарнир из зеленой фасоли и золотистых картофельных galette. [106] К мясу по бокалам разлили Шатонеф-дю-Пап — темное и крепкое вино «с плечами», как выразился Морис. Мы без особого сожаления распростились с мечтой об активном отдыхе и начали тянуть спички, чтобы решить, кому достанется плавучее кресло Бернара.

Потом подали сыр из Банона — влажный, обернутый в виноградные листья, и, наконец, десерт, на самом деле объединивший три десерта: лимонное sorbet,  шоколадный торт и crème anglaise [107] — все в одной тарелке. Кофе. Стаканчик marc  из Жигонды. Счастливый, удовлетворенный вздох. Где еще в мире, восхищались наши друзья, можно так вкусно поесть в такой расслабленной и непринужденной обстановке? Может, только в Италии, но более — нигде. Они привыкли к лондонским ресторанам с их дизайнерскими интерьерами, претенциозной пищей и головокружительными ценами. Тарелка пасты в Мейфэре, жаловались они, стоит больше, чем весь наш ланч. Ну почему в Лондоне невозможно поесть вкусно и дешево? Исполненные послеобеденной мудростью, мы пришли к выводу, что, поскольку англичане ходят по ресторанам гораздо реже, чем французы, они желают, чтобы их не только насытили, но и впечатлили: чтобы вино приносили в плетеной корзиночке, чтобы подавались миски для полоскания пальцев, чтобы меню длиной напоминало небольшой роман, а счетом можно было хвастаться перед знакомыми.

К нам подошел Морис и спросил, как нам понравилось у него в ресторане. Он присел за наш столик и на листке бумаги в столбик сложил несколько цифр. «La douloureuse», [108] — вздохнул он, пододвигая бумажку ко мне. С нас причиталось шестьсот пятьдесят франков — во столько в Англии обошелся бы ланч на двоих. Один из наших друзей спросил Мориса, не подумывал ли он о том, чтобы перебраться в какое-нибудь место пооживленнее: в Авиньон или даже в Менерб. Тот покачал головой: «Мне и здесь хорошо». Он добавил, что рассчитывает проработать здесь еще по крайней мере лет двадцать пять, а мы выразили надежду, что и тогда у нас хватит сил доковылять сюда и отведать его замечательных блюд.

На обратном пути мы заметили, что сытная пища и воскресный отдых благотворным образом влияют на темперамент французского водителя. С полным желудком он едет не торопясь, глазеет по сторонам и даже не пытается пойти на обгон на слепых поворотах. Он останавливается, чтобы подышать и облегчиться в придорожных кустах, на пару минут сливаясь с природой и приветливо кивая проезжающим мимо. Завтра он снова превратится в камикадзе, но сегодня воскресенье, мы в Провансе, и надо наслаждаться жизнью.

ИЮНЬ



Местный рекламный бизнес переживал самый настоящий бум. Любая машина, припарковавшаяся у рынка больше чем на пять минут, становилась мишенью для рекламных агентов и скоро скрывалась под ворохом маленьких афиш и листовок. Каждый раз, возвращаясь к своему автомобилю, мы узнавали о множестве грядущих развлечений, аттракционов, тотальных распродаж, небывалых скидок и всяких экзотических услуг.

В Кавайоне должен был состояться конкурс аккордеонистов. Супермаркет объявлял Opération Porc, [109] во время которой можно будет приобрести любую часть туши по ценам ниже ваших самых смелых ожиданий! В июне нас ожидали чемпионаты по игре в boules  и bals dansants, [110] велосипедные гонки и выставки собак, передвижные дискотеки с настоящими диск-жокеями, фейерверки и органные концерты. Некая мадам Флориан, гадалка и ясновидящая, так верила в свои сверхъестественные способности, что предлагала гарантию после каждого сеанса. Встречалось немало объявлений и от девушек-тружениц: от Евы, уверяющей, что она «прелестное существо, раскованное и чувственное», до мадемуазель Роз, обещавшей удовлетворить ваши самые смелые фантазии по телефону — услуга, как она не без гордости сообщала, запрещенная в Марселе. А как-то раз под щеткой на ветровом стекле мы нашли торопливое, коротенькое сообщение, авторам которого нужны были не наши деньги, а кровь.

Смазанная, отпечатанная на ксероксе листовка рассказывала историю маленького мальчика, который дожидался операции в Америке, а чтобы дожить до нее нуждался в постоянных переливаниях крови. «Venez nombreux et vite», [111] — призывала листовка. Добровольцев ждали на следующий день в здании мэрии с восьми утра.

В половине девятого, когда мы приехали, зал был уже полон. Вдоль стены стоял десяток кроватей, и на каждой уже лежал донор. Мы видели только их задранные ноги, но и по ним было понятно, что здесь присутствуют представители почти всех слоев местного населения, легко различимые по обуви: молодые городские дамы явились на высоких каблуках, продавцы — в удобных босоножках и сандалиях, крестьяне — в коротких брезентовых сапогах, а их жены — в ковровых тапочках. Женщины постарше одной рукой крепко прижимали к груди кошелки, а другую энергично сжимали и разжимали, чтобы скорее наполнить пластиковый мешочек, при этом велись громогласные споры о том, чья кровь краснее, гуще и питательнее.

Сначала требовалось сдать анализ крови, и мы встали в очередь за крепко сбитым стариком с красным в прожилках носом, одетым в рабочий комбинезон и потрепанную фуражку. Он с интересом наблюдал за тем, как медсестра безуспешно пытается проколоть загрубевшую кожу на подушечке его большого пальца.

— Может, сбегать за мясником? — веселился старик.

Сестра размахнулась и еще раз попыталась вонзить в него иголку:

— Merde! 

Наконец на подушечке выступила алая капля. Сестра поймала ее в пробирку, добавила туда какой-то жидкости и энергично потрясла, а потом с возмущением взглянула на донора.

— На чем вы сюда приехали?

Он вынул изо рта проколотый палец:

— На велосипеде, на чем же еще? Из самого Лез-Эмберта.

Сестра потянула носом.

— Странно, что вы с него не свалились. — Она еще раз взглянула на пробирку. — Вы же совершенно пьяны.

— Быть такого не может, — удивился старик. — Ну, я выпил немного красного винца за завтраком, comme d'habitude, [112] но это ж ерунда. А к тому же, — он потряс проколотым пальцем у сестры перед носом, — небольшие дозы алкоголя только улучшают кровь.

Ему так и не удалось убедить сестру. Она прогнала его, велев позавтракать снова, на этот раз с кофе, а не с вином, и возвращаться ближе к полудню. Он удалился, ворча и гордо подняв пострадавший палец кверху, будто боевое знамя.

Нас тоже прокололи, признали трезвыми и уложили на кровати. В вены воткнули прозрачные трубки и опустили их в пластиковые мешочки. Мы старательно разжимали и сжимали кулаки. В зале стоял веселый гул и царило приподнятое настроение. Те, кто до этого был едва знаком друг с другом, разговаривали как старые друзья, что часто случается, когда люди сообща делают доброе дело. Возможно, некоторое оживление в атмосферу вносил и бар, расположенный вдоль дальней стены.

В Англии в награду за сданную кровь вы получаете чашку чая и печеньице. Но в Провансе, освободив от прозрачных трубок, нас подвели к длинному столу, вокруг которого суетились добровольные официанты. Чего желаете? Кофе, шоколад, круассаны, бриоши, бутерброды с ветчиной или чесночной колбасой, стакан розового или красного вина? Ешьте! Пейте! Восполняйте пожертвованные кровяные тельца! Побалуйте свой желудок! Молодой медбрат энергично работал штопором, а доктор в длинном белом халате пожелал нам всем bon appétit.  Судя по числу скопившихся в углу пустых бутылок, на призыв о помощи откликнулась половина населения окрестных деревень.

Через некоторое время мы получили по почте номер «Le Globule», [113] официального журнала французских доноров. В нем сообщалось, что в то утро были собраны сотни литров крови, хотя, по-видимому ради сохранения врачебной тайны, ничего не говорилось о том, сколько литров вина было выпито.

Наш приятель, юрист из Лондона, ревнитель пресловутой английской сдержанности, сидя на террасе кафе «Фэн-де-сьекль» в Кавайоне, наблюдал за тем, что сам он называл «лягушачьими ужимками». День был рыночным, и по тротуару тек непрерывный поток хаотично движущихся, останавливающихся и толкающихся людей.

— Посмотри вон туда. — Мой приятель указал на остановившуюся посреди улицы машину, водитель которой вылез ради того, чтобы обнять своего знакомого. — Они постоянно тискают друг друга. Черт знает что! Мужчины  целуются! Отвратительная и нездоровая привычка. — Он сердито фыркнул в свое пиво. Столь дикое поведение оскорбляло врожденное чувство приличия, присущее всей чопорной англосаксонской расе.

Мне самому потребовалось несколько месяцев для того, чтобы свыкнуться с любовью провансальцев к разного рода физическим контактам. Как и любой человек, выросший в Англии, я с детства впитал в себя некоторые принятые в обществе правила поведения: держаться от собеседника подальше, ограничиваться кивком вместо рукопожатия, целовать при встрече только состоящих со мной в родстве особ женского пола и не демонстрировать публично свою привязанность ни к кому, за исключением собаки. Провансальская приветливость, выражающаяся, в частности, в том, что тебя ощупывают так же тщательно, как на контроле в аэропорту, сначала пугала меня. Позже я научился получать от нее удовольствие и всерьез увлекся изучением языка жестов, неизменно сопровождающих общение провансальцев.

Когда встречаются два хоть немного знакомых между собой человека, они обязаны по меньшей мере обменяться рукопожатием. Если руки чем-то заняты, вам предложат для пожатия мизинец. Если они мокрые или грязные — локоть или плечо. Нахождение за рулем автомобиля или велосипеда не освобождает вас от обязанности toucher les cinq sardines, [114] и на дорогах то и дело возникают аварийные ситуации, когда, высунувшись из окна машины или перегнувшись через руль, водители трясут чью-нибудь руку. И это только при шапочном или официальном знакомстве! Более близкие отношения требуют и более явных проявлений радости при встрече.

Как правильно заметил наш приятель-юрист, мужчины целуются с мужчинами. Они не только целуются, но и хлопают друг друга по спине, хватают за плечи, бьют по почкам и щиплют за щеки. Чем сильнее ваш знакомый провансалец радуется, увидев вас, тем больше у вас шансов заработать синяки в его объятиях.

При общении с женщинами риск получить травму не так велик, но зато в этом случае вы можете совершить непростительный промах, неправильно рассчитав количество поцелуев.

В те дни, когда я делал первые шаги в постижении всех этих светских премудростей, мне нередко случалось чмокнуть какую-нибудь знакомую даму в одну щеку и, уже выпрямившись, обнаружить, что она подставляет мне вторую. Только снобы целуются по одному разу, объяснили мне, ну и еще чудаки, замороженные от рождения. Потом мне показалось, что я освоил правильный ритуал — троекратный поцелуй: левая щека — правая — опять левая. Я испробовал его на знакомой парижанке и снова ошибся. Только провинциалы целуются трижды, заявила она, цивилизованным людям вполне достаточно двух раз. На следующий день, повстречав жену соседа, я приложился к ее щекам дважды. «Нет, три раза», — потребовала она.

В конце концов я нашел выход: надо пристально следить за движениями женской головы. Если после двух поцелуев она замирает, я почти уверен, что положенная квота выбрана, но на всякий случай еще некоторое время не выпрямляюсь, чтобы не попасть впросак.

Моей жене приходилось еще труднее, ибо она являлась принимающей поцелуи стороной и сама должна была определять, сколько раз подставлять щеку и подставлять ли ее вообще. Как-то утром, спеша в булочную, она услышала у себя за спиной крик, обернулась и увидела, что к ней несется наш штукатур Рамон. Приблизившись, он остановился и демонстративно вытер руки о штаны. Жена решила, что он желает обменяться рукопожатием, но, даже не взглянув на протянутую руку, Рамон с большим жаром троекратно расцеловал ее. Ну как тут угадаешь?

Когда с поцелуями покончено, можно приступать к беседе. Корзинки и сумки ставятся на землю, собаки привязываются к столикам кафе, велосипеды и орудия труда прислоняются к ближайшей стене. Все это совершенно необходимо, потому что ни один серьезный разговор невозможен без использования обеих рук: с их помощью обозначается конец предложения, ставится ударение, добавляется подтекст, и, наконец, они просто украшают речь, которая без жестов оставалась бы только скучным шевелением губами, что, разумеется, не может удовлетворить ни одного провансальца. Благодаря разнообразным взмахам рук и бесконечно выразительным движениям плеч за беседой двух местных жителей можно следить издалека и, не слыша ни слова, легко, понимать, о чем идет речь.

Существует вполне определенный и хорошо разработанный язык тела, с которым нас в свое время познакомили наши строители. Один из самых популярных жестов — колебание руки в вертикальной плоскости — в их исполнении означал что-то вроде пункта об ограничении ответственности, когда речь шла о деньгах или сроках, но на самом деле он имеет еще множество значений. С его помощью можно описать состояние своего здоровья, отношения с тещей, проблемы на работе, выразить мнение о ресторане или дать прогноз относительно будущего урожая дынь. Когда обсуждаемая тема не особенно волнует говорящего, колебания кисти едва заметны и, как правило, сопровождаются презрительным подъемом бровей, но если речь заходит о чем-нибудь важном — о политике, странном покалывании в печени или о шансах местного гонщика на победу в Тур-де-Франс, — они становятся гораздо более энергичными. Взмахи рукой в этом случае сопровождаются легким колебанием верхней части туловища и выражением хмурой сосредоточенности на лице.

Во время споров и нотаций активнее всего используется указательный палец, установленный в одно из трех основных положений. Неподвижный, жесткий и задранный вертикально кверху прямо под носом у собеседника, он будто говорит: внимание! осторожно! все совсем не так, как вы думаете. Если быстро потрясти этим пальцем из стороны в сторону так, что он становится похожим на взбесившийся метроном, это будет означать, что ваш оппонент совершенно неправ и скорее всего плохо информирован. Для того чтобы высказать правильное мнение, палец следует перевести в горизонтальное положение и несколько раз ткнуть им в грудь заблуждающегося, если это мужчина, или остановить его в нескольких миллиметрах от груди, если вы разговариваете с женщиной.

Для того чтобы сообщить, что вам надо уходить, необходимы обе руки: правая двигается вниз, левая — вверх и на полпути ударяет в ладонь правой. Это более мягкий вариант известного и весьма неприличного жеста, производя который нужно пытаться согнуть левую руку в локте и одновременно препятствовать этому движению, взявшись правой за левый бицепс (прекрасные образцы этого выразительного жеста мы наблюдали во время многочисленных конфликтов, то и дело возникавших в августовских пробках).

Завершает беседу обычно обещание созвониться: три пальца прижимаются к ладони, а большой и мизинец оттопыриваются, и вся эта конструкция, изображающая телефон, подносится к уху. Затем следует прощальное рукопожатие, суета с сумками, собаками и велосипедами, а метров через пятьдесят навстречу попадается очередной знакомый, и вся история начинается сначала. Неудивительно, что аэробика так и не стала популярной в Провансе: местным жителям вполне хватает физической нагрузки, которую они получают во время десятиминутного разговора.

Наблюдая за повседневной жизнью нашей и нескольких соседних деревень, полной таких вот забавных мелочей, мы совершенно утратили вкус к новым открытиям и приключениям. Когда так много интересного происходит прямо у вашего порога, стоит ли отправляться куда-то ради осмотра достопримечательностей? Наши лондонские друзья, любители телепередач о путешествиях, часто и с некоторой досадой напоминали нам, что от нашего дома совсем недалеко до Нима, Арля и Авиньона, до Камарга с его розовыми фламинго и до Марселя с его bouillabaisse.  Они явно не верили, когда мы объясняли им, что у нас нет времени на поездки и к тому же мы не испытываем особого желания таскаться по соборам, фотографировать памятники и превращаться в туристов. Однако из этого правила имелось и исключение: была одна экскурсия, которую мы совершали с большим удовольствием. Нам с женой очень нравился Экс.

Сначала дорога, похожая на штопор, поднимается в гору. Она слишком узка для грузовиков и слишком извилиста для тех, кто спешит. Кроме одного-единственного фермерского дома, вокруг которого пасутся нечесаные козы, вдоль дороги нет ничего, на чем мог бы остановиться взгляд: только серые камни, зеленые дубы и удивительно чистый, прозрачный воздух. Потом по южному склону Люберона дорога спускается вниз и у подножия холма вливается в RN7 — знаменитую Nationale Sept [115] — любимое шоссе гонщиков-любителей, на котором ежегодно гибнет множество водителей. Об этом лучше не вспоминать, пока, мигая поворотником, дожидаешься возможности вывернуть на трассу.

Эта дорога и ведет в Экс, в конце превращаясь в самую красивую улицу во всей Франции. Кур-Мирабо прекрасна в любое время года, но эффектнее всего она в период с весны до конца осени, когда ветки платанов, смыкаясь над головой, образуют светло-зеленый туннель длиной пятьсот метров. Мягкий, рассеянный свет, четыре фонтана, расположенные вдоль центральной линии, классические пропорции — ширина улицы согласно рекомендации да Винчи равняется высоте стоящих на ней зданий — все это создает такой цельный и гармоничный образ, что совсем не замечаешь катящихся по дороге автомобилей.

Кур-Мирабо — единственная известная мне улица, где произошло естественное географическое разделение работы и отдыха: в зданиях на ее теневой стороне располагаются банки, страховые компании, агентства юристов и продавцов недвижимости, а на солнечной — множество кафе.

Мне нравились почти все кафе, в которых мне довелось побывать во Франции, даже жалкие деревенские забегаловки, где мух больше, чем клиентов, но самую большую слабость я испытываю к заведениям, тянущимся вдоль Кур-Мирабо, и особенно — к кафе «Дю-гарсон». Несколько поколений его владельцев, видимо, предпочитали складывать деньги в чулок, а не транжирить их на никому не нужное обновление интерьера, которое во Франции обычно выражается в замене дерева на дешевый пластик и установке нелепого освещения. В результате кафе выглядит точно так же, как выглядело и пятьдесят лет назад.

От дыма миллиона выкуренных здесь сигарет высокий потолок приобрел приятный карамельный оттенок. Бар облицован блестящей медью, столы и стулья отлично отполированы бессчетным количеством локтей и ягодиц, а официанты носят длинные фартуки и страдают плоскостопием, как и положено настоящим официантам. Внутри сумрачно и прохладно — это отличное место, для того чтобы выпить что-нибудь в тишине и подумать. А кроме того, там имеется терраса, где постоянно происходит занимательнейший спектакль.

Экс — университетский город, и, похоже, в программе его учебных заведений есть некие предметы, привлекающие массу хорошеньких студенток. Особенно много их собирается на террасе «Дю-гарсон», куда, по моему глубокому убеждению, они приходят не отдыхать, а учиться. Курс называется «Умение вести себя в кафе» и состоит из четырех основных частей.

Часть первая: Появление 

Появляться в кафе следует как можно более заметно, желательно на алом «кавасаки 750», сидя за спиной затянутого в черную кожу молодого человека с трехдневной щетиной. Не следует, стоя на тротуаре, смотреть вслед уносящемуся прочь мотоциклу и махать рукой: так поступают только нескладные простушки из Оверни. У искушенной студентки нет времени на подобные сантименты. Она уже готовится к следующей стадии.

Часть вторая: Вход 

Черные очки не следует снимать до тех пор, пока за одним из столиков вы не обнаружите своих знакомых. При этом ни в коем случае нельзя выглядеть так, будто вы специально ищете здесь знакомых. Напротив, у тех, кто вас видит, должно сложиться впечатление, что вы заскочили в кафе только на минуточку, для того чтобы позвонить итальянскому маркизу, своему давнему поклоннику, и вдруг — quelle surprise!  — увидели приятелей. Пока вас уговаривают присесть, можно снять очки и отбросить волосы назад.

Часть третья: Ритуальные поцелуи 

Каждого из сидящих за столом требуется поцеловать как минимум два раза, иногда — три, а в особых случаях — четыре. Тот, кого в данный момент целуют, не должен подниматься с места, давая вновь прибывшей возможность наклониться над столиком с каждой стороны, несколько раз откинуть за спину волосы, вволю попутаться под ногами у официантов и вообще дать всем почувствовать свое присутствие.

Часть четвертая: Поведение за столом 

После того как вы уселись за столик, следует опять надеть черные очки, что дает возможность незаметно для окружающих взглянуть на свое отражение в окнах кафе — не из нарциссизма, но ради того, чтобы проверить, насколько безупречно, с точки зрения техники, вы прикуриваете сигарету, пьете через соломинку Перрье menthe [116] и грациозно покусываете кубик сахара. Убедившись, что все в порядке, вы можете опустить очки на самый кончик носа и обратить внимание на тех, кто сидит с вами за столиком.

Это представление продолжалось здесь с позднего утра до раннего вечера, и я всегда следил за ним с неослабевающим интересом. Возможно, иногда студенты и делали перерывы, для того чтобы сходить на лекцию, но я ни разу не видел на столиках ни одного учебника и не слышал даже обрывка разговора о высшей математике или политологии. Все то время, что я за ними наблюдал, студентки были заняты исключительно демонстрацией самих себя, и, надо сказать, Кур-Мирабо от этого только выигрывала.

Я с удовольствием провел бы в кафе целый день, но мы нечасто выбирались в Экс, и до полудня нам надо было многое успеть: купить бутылку eau-de-vie [117] на рю Италии и сыры у месье Поля на рю де Марсей, посмотреть, что нового появилось в витринах модных бутиков, втиснутых, словно в насмешку, между самыми старыми и консервативными юридическими конторами на узкой улочке, параллельной Кур-Мирабо, смешаться с толпой на цветочном рынке, полюбоваться фонтаном и булыжной мостовой на маленькой и прелестной площади Альберта и после всего этого поспешить на рю Фредерик Мистраль, чтобы успеть занять столик в «Ше Гю».

Конечно, в городе имеются более просторные, красивые и знаменитые рестораны, но, с тех пор как в один дождливый день мы случайно заглянули к Гю, нас тянет сюда каждый раз, когда мы приезжаем в Экс. Сам Гю — радушный и шумный человек с невиданной величины и холености усами, которые, вопреки законам гравитации и всем усилиям хозяина, постоянно стремятся ткнуть его в глаз, — встречает гостей и командует в зале. Его сын принимает заказы, а невидимая женщина с грозным голосом — по-видимому, мадам Гю — занимается кухней. Клиентуру ресторана составляют местные бизнесмены, девушки из соседнего бутика «Аньес Б.», хорошо одетые женщины с хозяйственными сумками и таксами на поводке и, изредка, влюбленные и явно не состоящие в законном браке парочки, которые шушукаются в углу, забыв про свой салат. Вино подается в кувшинах, хороший ланч из трех блюд стоит восемьдесят франков, и уже к половине первого все столики бывают заняты.

Как обычно, похвальное намерение поесть быстро и умеренно испарилось вместе с первым же кувшином вина, и, как обычно, мы оправдали все допущенные излишества тем, что сегодня у нас праздник. Нам не надо возвращаться на работу, и у нас нет толстых ежедневников с напоминаниями о массе неотложных дел. Удовольствие от ланча удваивалось при одной только злорадной мысли о том, что все остальные клиенты сейчас поспешат обратно в свои офисы, а мы закажем вторую чашку кофе и станем неторопливо решать, чем бы нам заняться дальше. Конечно, в Эксе можно еще многое посмотреть, но от сытной еды интерес к достопримечательностям заметно падает, а к тому же, если мы полдня протаскаем по жаре купленные у Поля сыры, на обратном пути они отомстят нам и провоняют всю машину. Зато в окрестностях Экса есть виноградник, который мне давно хотелось посмотреть. А по дороге сюда мы заметили что-то похожее на средневековую свалку, усыпанную массивными каменными реликтами и обломками садовой скульптуры. Наверняка мы найдем там каменную садовую скамейку, о которой давно мечтаем. Возможно, они даже приплатят нам за то, что мы ее заберем.

Магазин-склад «Matériaux d'Antan», [118] расположившийся вдоль RN7, занимал территорию, по размеру сравнимую с большим городским кладбищем. Как это ни странно, в стране, настолько озабоченной защитой от грабителей, что в ней даже собачьи будки запирают на висячие замки, площадка была совершенно открыта со всех сторон: мы не увидели ни заборов, ни угрожающих надписей, ни лохматых овчарок на цепях и ни одного человека в зоне видимости. Какие доверчивые люди, подумали мы, вылезая из машины, а через минуту поняли и причину этой доверчивости: самый миниатюрный из выставленных товаров весил не меньше пяти тонн. Чтобы украсть его, потребовались бы десять человек, подъемный кран и большой грузовик.

Если бы мы планировали построить копию Версаля в натуральную величину, мы могли бы сегодня же закупить здесь все необходимое. Огромная ванна, вырубленная из цельного куска мрамора? Пожалуйста, вон там за углом, вместе с ежевикой, проросшей через спускное отверстие. Лестницу для парадного вестибюля? Имеются целых три разной длины, грациозно изогнутые, со стертыми каменными ступенями шириной с обеденный стол. Рядом с лестницами в траве валялись похожие на змей ажурные перила, украшенные чугунными ананасами, местами, правда, утраченными. Здесь были целые балконы с фантастическими животными, исполняющими роль водостоков, страдающие свинкой мраморные херувимы размером со взрослого мужчину, двухметровые глиняные амфоры, валяющиеся на боку, будто пьяные, мельничные колеса, колонны, наличники и цоколи. Здесь было все, что можно изготовить из камня, кроме простой садовой скамейки.

— Bon jour.  — Из-за сильно увеличенной копии крылатой Ники Самофракийской показался молодой человек и спросил, чем он может нам помочь. Скамейка? Он задумчиво потер указательным пальцем переносицу, а потом виновато покачал головой. Скамейки — это не их специальность. Однако он может предложить нам изысканную башенку восемнадцатого века из кованого чугуна или, если у нас достаточно вместительный сад, великолепную триумфальную арку в античном стиле — десять метров высотой и достаточно широкую, чтобы под ней разъехались две колесницы. Такие экземпляры попадаются нечасто, заверил нас он. Мы на минуту представили себе, как Фостен в надетом поверх соломенной шляпы оливковом венке, направляясь на виноградник, проезжает на своем тракторе под триумфальной аркой, и чуть было не поддались соблазну, но жена вовремя вспомнила об опасностях, которые таятся в необдуманных покупках весом двести пятьдесят тонн. На прощанье мы пообещали молодому человеку, что, когда купим château, [119] обязательно обратимся к нему.

Дома нас встретил мигающий огонек на телефоне: три человека хотели поговорить с нами и оставили три сообщения.

Незнакомый нам француз пытался вступить в диалог с автоответчиком, не желая признавать, что говорит с машиной. Записанный на пленку голос, попросивший оставить свой номер, чтобы мы могли перезвонить ему, совершенно сбил его с толку. Почему я должен оставлять свой номер, если я уже говорю с вами? Он немного помолчал, громко дыша в трубку. Эй, кто там? Почему вы молчите? Еще несколько вдохов. Алло? Алло? Merde.  Алло? Время, отведенное на запись сообщения, вышло, и автомат отсоединил его. Он так и не перезвонил.

Энергичный и деловитый голос Дидье сообщил, что они с бригадой готовы возобновить работу и возьмутся сразу за две комнаты на первом этаже. Normalement,  они начнут уже завтра, в крайнем случае послезавтра. И еще: сколько щенков мы возьмем? Пенелопа забеременела от лохматого незнакомца из Гуля.

Третий звонок был от соотечественника, с которым мы, кажется, как-то встречались в Лондоне. Тогда он показался нам довольно приятным, но все-таки мы его почти не знали. Похоже, скоро это можно будет исправить, потому что они с женой обещали заглянуть к нам. Правда, он не сказал когда и не оставил своего номера. Возможно, по обычаю всех бродячих англичан, в один прекрасный день они возникнут ниоткуда как раз перед ланчем. Но июнь у нас выдался довольно спокойным, гостей было немного, а строителей и вовсе не было, поэтому мы не возражали против того, чтобы кто-нибудь составил нам компанию.

Они приехали, когда начинало темнеть, а мы садились обедать. Их звали Тед и Сюзанна, и они сразу же рассыпались в извинениях и громких восторгах по поводу Прованса, куда они приехали впервые, нашего дома, наших собак, нас самих и вообще всего. В первую же минуту они несколько раз сообщили, что все здесь — просто супер. Столь искреннее восхищение обезоруживало. Они говорили одновременно, монолог не прерывался ни на секунду, и С нашей стороны не требовалось совершенно никакого участия.

«Мы, наверное, выбрали неудачное время? С нами вечно так получается».

«Вот именно, вечно. А вам, должно быть, смертельно надоело, что люди вот так сваливаются вам на голову? Да, стакан вина с удовольствием».

«Ой, ты только посмотри на этот бассейн! Какая прелесть!»

«А вы знаете, что на почте в Менербе есть маленькая карта, на которой указано, как к вам проехать? Они назвали вас Les Anglais  и вытащили ее из-под прилавка».

«Мы бы приехали раньше, если бы не наткнулись на этого славного старика в деревне…»

«…Ну, в смысле на его машину…»

«Да, на его машину, но он так мило себя повел, правда? Да и вмятины настоящей не было, просто царапина».

«Мы пригласили его в кафе и немного с ним выпили…»

«По-моему, не так уж и немного».

«А потом с нами выпили его друзья, такие забавные».

«Ну, слава богу, мы до вас добрались, и я хочу сказать: тут просто очаровательно».

«И так мило, что вы не сердитесь на нас за это вторжение».

Они ненадолго замолчали, чтобы глотнуть вина и перевести дыхание. Моя жена, чутко реагирующая на любые симптомы недоедания, заметила, что Тед пожирает глазами наш обед, к которому мы еще не притронулись. Она пригласила их к столу.

«Но только если это нисколько вас не затруднит — просто корочку хлеба и кусочек сыра и, если можно, еще один  стаканчик вина».

Продолжая трещать, Тед и Сюзанна сели за стол, а мы поставили на него колбасу, сыры, салат и crespaou  — холодный омлет с овощами и теплым соусом из помидоров. Все это было встречено таким взрывом благодарности, что я заинтересовался, когда они ели в последний раз и когда планировали поесть в следующий.

— А где вы собираетесь остановиться?

Тед подлил себе вина. Вообще-то, они ничего не бронировали заранее. «С нами вечно так, вечно!» Но, наверное, в какой-нибудь небольшой сельской гостинице, простой и чистой, и не слишком далеко отсюда, потому что им ужасно хочется — ужасно! — взглянуть на наш дом при дневном свете, если, конечно, мы согласимся потерпеть их еще раз. Здесь ведь, наверное, много маленьких гостиниц? Какую мы посоветуем?

Гостиницы здесь, конечно, были, но в одиннадцатом часу в Провансе уже ложатся спать, и в это время не стоит колотить в закрытые ставни и беспокоить сторожевых собак. Будет разумнее, если Тед и Сюзанна переночуют у нас, а утром найдут себе что-нибудь. Они переглянулись и завели благодарственный дуэт, продолжавшийся до тех пор, пока их вещи не отнесли наверх. Потом, уже в окно, они пропели пожелание спокойной ночи, и, укладываясь в постель, мы еще слышали их чириканье. Они были похожи на двух переполненных впечатлениями детей, и мы с женой решили, что будет даже забавно, если Тед и Сюзанна поживут у нас несколько дней.

Часа в три ночи нас разбудил лай собак. Они были заинтригованы шумом, доносящимся из комнаты для гостей: сначала звук, издаваемый человеком, которого выворачивает наизнанку, потом громкие стоны и наконец — журчание льющейся воды.

Я всегда теряюсь и не знаю, как реагировать, когда кому-нибудь бывает нехорошо. С одной стороны, лично я предпочитаю оставаться один, когда меня тошнит. Как много лет назад говорил мне мой дядя: «Блевать надо в одиночку, малыш. Никому, кроме тебя, не интересно знать, что ты сегодня ел». С другой стороны, есть такие страдальцы, которые нуждаются в сочувствии и внимании.

Шум наверху не прекращался, и я, осторожно постучавшись в их дверь, спросил, не могу ли чем-нибудь помочь. Из-за двери высунулось встревоженное лицо Теда. Сюзанна что-то съела. У бедняжки такой нежный желудок. И столько волнений сегодня. Ничего тут не поделаешь, организм сам справится. За дверью организм снова громко заявил о себе. Я вернулся в постель.

Проснулись мы в семь утра от грохота рухнувшей каменной кладки. Дидье приехал, как и обещал, и сейчас разминался с кувалдой и железным костылем, а его помощники в это время швыряли на землю мешки с цементом и реанимировали бетономешалку. Наша больная спустилась по лестнице, страдальчески зажимая уши и щурясь от яркого утреннего солнца, и сообщила нам, что уже достаточно хорошо себя чувствует, чтобы позавтракать. Она ошибалась и вынуждена была поспешно покинуть стол и вернуться в туалет. Все утро — чудесное, синее и безветренное — мы занимались тем, что искали врача, который согласился бы прийти на дом, и ездили в аптеку за свечами.

За следующие пять дней мы успели подружиться с аптекарем. Несчастная Сюзанна и ее желудок вели друг с другом непрекращающуюся войну. От чеснока у нее разливалась желчь. От местного молока, действительно обладавшего довольно странными свойствами, бунтовал кишечник. Масло, растительное и сливочное, вода и вино надолго выводили ее из строя, а за двадцать минут, проведенных на солнце, она умудрялась получить ожоги третьей степени. Сюзанна страдала аллергией на юг.

Это не такое уж редкое явление. Полнокровный и темпераментный Прованс может стать настоящим шоком для анемичного северянина. Здесь ничего не делается наполовину: температура скачет от минус десяти в феврале до сорока градусов в июле. Редкие дожди обрушиваются на землю с такой силой, что смывают грунтовые дороги и останавливают движение на автострадах. Мистраль промораживает вас до костей зимой и опаляет сухим жаром летом. В еде столько вкуса и аромата, что желудки, привыкшее к более щадящей диете, с ней не справляются. Местное молодое вино коварно: оно легко пьется, но иногда оказывается гораздо крепче, чем старые вина, к которым принято относиться с осторожностью. Требуется время, чтобы привыкнуть к объединенному напору пищи и климата, столь непохожего на английский. Прованс не отличается милосердием и может раздавить человека, как раздавил бедную Сюзанну. Они с Тедом покинули нас и отправились залечивать раны в более умеренной обстановке.

Только после их визита мы поняли, до чего же нам повезло: природа одарила нас желудками, неприхотливыми как у коз, и кожей, не боящейся солнца. Наш распорядок дня еще раз поменялся: теперь мы постоянно жили на улице. Утром одевание занимало не более тридцати секунд. Потом мы завтракали свежим инжиром и дынями и старались переделать все дела по дому до наступления жары. К полудню каменные плиты раскалялись так, что на них невозможно было ступить, а вода еще оставалась холодной, и, нырнув первый раз, мы выскакивали из нее как ошпаренные. Только теперь мы до конца оценили мудрый средиземноморский обычай устраивать днем сиесту.

Я не помнил, когда последний раз надевал носки. Мои часы уже давно лежали в ящике стола, а время я более-менее точно определял по положению теней у нас во дворе. Я постоянно забывал, какое сегодня число и день недели — это уже не казалось мне важным. Постепенно я превращался в очень счастливый овощ, а связь с реальной жизнью осуществлял посредством нерегулярных телефонных разговоров с людьми, гробящими свою жизнь в далеких офисах. Они неизменно с тоской спрашивали, какая у нас погода, и расстраивались, услышав ответ. Все, что им оставалось, — это предупреждать меня, что от солнца тухнут мозги и бывает рак кожи. Я не спорил — возможно, они и были правы. Одно я знал точно: невзирая на протухшие мозги, новые морщины и опасность заработать рак, я никогда в жизни не чувствовал себя лучше.

Строители работали голыми по пояс и радовались хорошей погоде не меньше, чем мы. Единственной уступкой, которую они сделали жаре, стал немного увеличившийся перерыв на ланч. Наши собаки принимали в этой трапезе самое активное участие. Едва заслышав звук открываемых корзин и стук приборов, они сломя голову неслись через двор и усаживались рядом со столом, чего никогда не делали, если обедали мы. Терпеливо и не мигая они с тоской провожали глазами каждый исчезающий во рту строителей кусок. В конце концов эта тактика неизбежно приносила плоды. После ланча они трусили обратно к своим лежбищам под зеленой розмариновой изгородью, виновато опустив к земле носы, испачканные камамбером или кускусом. Дидье потом уверял, что все это просто нечаянно упало со стола.

Работа шла в согласии с расписанием — то есть на переделку каждой комнаты требовалось по три месяца, считая с того дня, когда в нее вселились строители, и до того, когда могли вселяться мы. А в августе нас ожидал еще Меникуччи с его радиаторами. В любом другом месте и при другой погоде такая перспектива приводила бы нас в отчаяние, но только не в Провансе. Солнце здесь служит отличным транквилизатором, и ничто не могло помешать нам наслаждаться жизнью и длинными, жаркими, ленивыми днями. Нам обещали, что такая погода простоит до конца октября. А еще нам говорили, что в июле и августе умные люди уезжают из Прованса в какое-нибудь тихое и безлюдное место вроде Парижа. Но мы не хотели никуда ехать.

ИЮЛЬ



Мой друг снял дом в Раматюэле, в нескольких километрах от Сен-Тропе. Несмотря на страх перед летними пробками и озверевшими от жары французскими водителями, нам очень хотелось повидаться. Мы кинули жребий, и ехать выпало мне. Я пообещал, что доберусь до него к ланчу.

Отъехав от дома всего на пару десятков километров, я вдруг оказался в совершенно другой стране, населенной главным образом домиками на колесах. Сливаясь в грязно-серые потоки, они текли к морю. Их окна украшали оранжевые и коричневые занавесочки и наклейки, напоминающие о прошлых путешествиях. Некоторые группы ответвлялись от главного потока и скапливались на плавящихся от жары специальных стоянках, устроенных вдоль шоссе. Их владельцы, пренебрегая окружающими их просторами, раскладывают столики для пикников в непосредственной близости от автострады — так, чтобы ничто не мешало им любоваться проносящимися мимо грузовиками и вдыхать выхлопные газы. Свернув с трассы на дорогу, ведущую в Сен-Максим, я обнаружил перед собой еще один длинный и плотный хвост автофургонов и отказался от надежды успеть к ланчу. Последние пять километров пути заняли полтора часа. Добро пожаловать на Лазурный берег.

Когда-то он был очень красив, да и сейчас здесь еще остались редкие и непомерно дорогие кусочки почти нетронутого побережья. Но по сравнению с мирным и относительно безлюдным Любероном это был натуральный сумасшедший дом, безнадежно изуродованный чудовищной концентрацией домов, людей и коммерции. Продажа участков, строительство вилл, steak pomme frites, [120] непотопляемые резиновые лодки, настоящие провансальские сувениры из оливкового дерева, пицца, катание на водных лыжах, ночные клубы, трассы для картинга — рекламные плакаты взывали к вам с каждой стены и столба.

В распоряжении у тех, кто зарабатывает себе на жизнь, торгуя Лазурным берегом, всего несколько месяцев, и их неприкрытое желание вытянуть из вас как можно больше франков до тех пор, пока не упал спрос на резиновые лодки, способно испортить все удовольствие от отдыха. Официанты нетерпеливо требуют чаевые, продавцы ходят за покупателем по пятам, вынуждая его поскорее выбрать товар и убраться из магазина, а потом еще отказываются принимать двухсотфранковые банкноты, потому что они иногда оказываются поддельными. Все здесь пропитано алчностью и раздражением не меньше, чем ароматами чеснока и масла для загара. Любого незнакомца автоматически причисляют к осточертевшему разряду туристов и смотрят на него враждебно и в то же время оценивающе. Если верить карте, все это — тоже Прованс. Но это совсем не тот Прованс, который я знал.

Дом моего друга скрывался в сосновой рощице на окраине Раматюэля, в самом конце длинной частной дороги. Здесь не было и намека на то безумие, что творилось на побережье в трех километрах отсюда. Однако он совсем не удивился, когда я пожаловался, что вместо двух часов потратил на дорогу четыре. Друг поведал мне, что, если хочешь вечером пообедать в Сен-Тропе, надо отправляться туда к половине восьмого утра, иначе ни за что не найдешь место для парковки; что поход на пляж способен довести человека до глубокой депрессии, а для того чтобы вовремя прибыть в аэропорт Ниццы, нужно добираться туда на вертолете.

Вечером я возвращался домой и, глядя на встречный поток автофургонов, пытался понять, почему каждое лето все эти толпы так стремятся на Лазурный берег, где от Марселя до Монте-Карло все дороги забиты машинами, а пляжи похожи на живой ковер из копошащихся, блестящих от масла человеческих тел. И как настоящий эгоист я, разумеется, не мог не радоваться тому, что все эти глупцы хотят проводить свой отпуск здесь, а не на зеленых просторах Люберона, среди гораздо более приветливых местных жителей.

Хотя среди местных жителей попадались и менее приветливые, и одного из таких я встретил на следующее утро, когда гулял с собаками. Массо en colère [121] злобно пинал кусты на опушке своей поляны и в ярости жевал ус.

— Вы видите? — негодовал он. — Эти мерзавцы! Они, как воры, появляются ночью и испаряются утром. Все загажено! — Он возмущенно продемонстрировал мне пустую бутылку и две жестяные банки из-под сардин, которые со всей неопровержимостью доказывали, что лютые враги Массо, немецкие туристы, опять осмелились нарушить границы охраняемого им участка государственного заповедника. Мало того, они с явным презрением отнеслись к его тщательно разработанной системе обороны: проделали брешь в сложенной из булыжников баррикаде и даже — sales voleurs! [122] — украли все объявления, предупреждавшие о присутствии змей.

Массо сдернул с головы кепи и энергично потер лысину на затылке, поражаясь такому цинизму преступников. Потом он оглянулся на свой дом, встал на цыпочки, перешел на другую сторону тропинки и опять встал на цыпочки, бормоча что-то себе под нос. «Может, и сработает, — разобрал я, — но придется спилить деревья».

Если вырубить маленькую рощицу, выросшую между его домом и поляной, объяснил мне Массо, он сможет вовремя заметить фары машины, поднимающейся по дороге, и произвести из окна несколько предупредительных выстрелов. Но, с другой стороны, эти деревья, несомненно, увеличивают стоимость дома, который он собирается продать. Нет, покупатель на дом еще не найден, но, конечно, уже скоро появится человек, способный оценить это сокровище. Поэтому деревья придется оставить. Массо опять задумался, и его лицо вдруг просветлело. Кажется, выход найден — pièges àjeu. [123] Да, это отличная идея!

Я слышал о pièges àfeu  — миниатюрных устройствах, которые прячутся в земле или траве и взрываются, если на них кто-то наступит, будто миниатюрные противопехотные мины. Я представил себе, как в воздух взлетает разорванный на части немецкий турист, и пришел в ужас. Массо, напротив, эта идея казалась очень забавной. Он мерил шагами поляну и через каждые пять метров радостно кричал: «Буум!»

Он ведь, конечно, шутит, осторожно осведомился я, да и в любом случае pièges àfeu  запрещены законом. Массо ненадолго прервал взрывы и с хитрым видом потер нос.

— Может, и так, — ухмыльнулся он, — но ведь вешать объявления закон не запрещает? — Он вскинул руки над головой и еще раз крикнул: — Буум!

Где ты был двадцать лет назад, когда еще можно было спасти Лазурный берег, грустно подумал я.

Возможно, человеконенавистнические настроения Массо были отчасти вызваны жарой. Еще утром температура нередко поднималась до тридцати градусов, а днем небо из синего делалась раскаленно-белым. Ничего специально не планируя, мы инстинктивно приспособились к зною и теперь вставали пораньше, чтобы успеть переделать все дела на утренней прохладе. Между полуднем и началом сумерек ни о каких физических усилиях не хотелось даже думать. По примеру наших собак, мы теперь старались найти себе местечко в тени, а не на солнце. Земля покрылась трещинами, а трава отказывалась расти. В течение нескольких дневных часов единственными доносящимися до нас звуками был треск цикад, жужжание пчел в лаванде и всплески тел, падающих в бассейн.

Теперь мы с собаками ходили на прогулку между шестью и семью часами утра, и скоро они открыли для себя новое развлечение, гораздо более благодарное, чем преследование кроликов и белок. Это началось в тот день, когда они случайно наткнулись на неведомое животное из ярко-синего нейлона. Собаки скакали вокруг него на безопасном расстоянии и лаяли до тех пор, пока оно не проснулось. Из отверстия на конце животного высунулась всклокоченная голова туриста, а чуть позже — рука с печеньем. С этого момента наши псы твердо усвоили: найденный в траве спальный мешок означает угощение. Наверное, туристы немного пугались, когда, проснувшись, видели в нескольких сантиметрах от себя две лохматые морды, но, оправившись от шока, все они вели себя довольно мило.

Как ни странно, Массо оказался наполовину прав: в основном это были немцы, но мы ни разу не встретили тех вредителей, на которых он жаловался. После наших немцев в лесу не оставалось никаких следов: все отходы аккуратно собирались в большие рюкзаки, рюкзаки взваливались на спину, и цепочка похожих на двуногих улиток людей продолжала свой путь, невзирая на зной. По моему скромному мнению, основным источником мусора в лесу были сами французы, но ни один француз никогда не признает этого. Все они твердо знали, что во все времена года, а особенно летом виновники любых проблем и неприятностей — это иностранцы всех мастей.

Бельгийцы, например, несли ответственность за большинство аварий на дорогах из-за их привычки ездить посреди шоссе и вынуждать известных своей осторожностью и благоразумием французских водителей нырять в канавы, дабы не оказаться écrasé. [124] Швейцарцы и немцы (не те, которые ночевали в спальных мешках) обвинялись в том, что они монополизировали все отели и рестораны и безбожно вздули цены на недвижимость. А англичане… Ох уж эти англичане! У них вечные проблемы с желудком, и они интересуются только канализацией и уборными. «У них просто талант к расстройству желудка, — поделился со мной приятель-француз. — Если у англичанина его пока нет, то он не успокоится, пока не заработает».

В каждом из этих обвинений имелась и крошечная толика правды, и как-то в одном из самых популярных в Кавайоне кафе я стал свидетелем сценки, подтвердившей мнение французов о слабостях моих соотечественников.

Родители уже пили кофе, когда маленький сын сообщил им, что ему требуется посетить туалет. Его отец оторвал взгляд от позавчерашнего номера «Дейли телеграф».

— Ты лучше сначала сходи и проверь, что там творится, — сказал он матери мальчика. — Помнишь, что случилось в Кале?

Мать вздохнула и покорно направилась к небольшой дверце в глубине кафе. Через секунду она выскочила из нее с таким лицом, будто только что съела лимон.

— Это кошмар!  Я не пущу туда Роджера.

Роджер тотчас же выразил сильное желание увидеть запретное место.

— Мне надо, — твердо сказал он и выложил козырную карту: — Это номер два. Мне надо.

— Там даже нет сиденья! Это просто дыра! 

— Все равно. Мне надо.

— Поведешь его сам, — заявила мать. — Я туда ни за что не вернусь.

Отец сложил газету и встал. Юный Роджер настойчиво тянул его за руку.

— Газету возьми с собой, — посоветовала мать.

— Дочитаю, когда вернусь.

— Там нет бумаги,  — прошипела его жена.

— А-а. Ясно. Постараюсь спасти кроссворд.

Прошло несколько минут, и я уже почти набрался смелости, чтобы спросить у матери Роджера, что именно приключилось в Кале, но тут из глубины кафе раздался радостный крик:

— Стошнил?

Это появился Роджер, сопровождаемый своим бледным как смерть отцом, отчаянно стискивающим остатки газеты. Все разговоры в кафе на время смолкли, и многочисленные клиенты с интересом выслушали громкий и красочный отчет Роджера о только что закончившейся экспедиции. Patron  с женой переглянулись и одновременно пожали плечами. Только англичане способны устроить из простого посещения wa-wa  целый спектакль.

Устройство, так поразившее Роджера и его родителей, называется toilette à la Turque  и представляет собой неглубокий фаянсовый поддон с дыркой посредине и двумя упорами для ног по бокам дырки. Изобретено оно турецким инженером, как принято считать, специально для того, чтобы доставить максимум неудобств тем, кто решит им воспользоваться, а французы, преследуя ту же цель, еще немного его усовершенствовали: добавили спускное устройство, извергающее воду с такой силой, что неподготовленный человек немедленно оказывается мокрым от ботинок до коленей. Избежать этого можно только двумя способами: первый — это отойти подальше к двери и уже с безопасного места дотянуться до спускного клапана, для чего требуются длинные руки и навыки акробата, а второй — это не спускать воду вообще. К сожалению, большинство посетителей выбирают именно этот способ. Чтобы еще больше усложнить задачу, в некоторых заведениях устанавливают энергосберегающие приспособления, очень любимые французами. В выключатель, почему-то всегда расположенный с наружной стороны двери, встраивается автоматический таймер, который через тридцать восемь секунд выключает в туалете свет и оставляет несчастного посетителя в полной темноте.

Как ни странно, туалеты à la Turque  все еще производятся, и даже в самых современных кафе можно встретить подобную комнату ужасов. Но, когда я пожаловался на это месье Меникуччи, он тут же встал на защиту французского саноборудования и горячо заверил меня, что оно представлено унитазами такой красоты и эргономического совершенства, что даже американцы  только разводят руками. Нам надо встретиться, предложил он, чтобы обсудить переоборудование двух туалетов в нашем доме. Богатством выбора он нас поразит, пообещал месье Меникуччи.

Он явился к нам с сумкой, набитой каталогами, и красиво разложил их все на каменном столе, отпуская при этом загадочные замечания о вертикальных и горизонтальных сливах. Выбор действительно оказался богатым, но все представленные образцы были агрессивно современными как по форме, так и по цвету: квадратные или круглые конструкции бордовых, оранжевых или изумрудных оттенков. А нам хотелось чего-нибудь простого и белого.

— C'est pas facile, [125] — вздохнул месье Меникуччи. В наши дни покупатели требуют новые цвета и формы, и это составная часть французской сантехнической революции. Дизайнеры отвергают традиционный белый. Недавно он, правда, видел одну модель, которая нам наверняка подойдет. Месье Меникуччи порылся в своих каталогах и отыскал то, что нам нужно.

— Voilà! La WC haute couture!  — Он продемонстрировал нам страницу, на которой, освещенный, будто этрусская ваза, был сфотографирован унитаз от Пьера Кардена.

— Видите? — радовался месье Меникуччи. — На нем есть даже автограф Кардена.

Автограф действительно был, на самом верху — там, где ему ничто не грозило. Если не считать автографа, унитаз был идеален: красивой формы и при этом похожий на обычный туалет, а не на аквариум для золотой рыбки. Мы заказали два.

Неделей позже нам позвонил грустный Меникуччи и сообщил, что Дом Кардена снял наши унитазы с производства. Une catastrophe,  но он продолжит поиски.

Еще через десять дней он появился у нас как триумфатор и, еще поднимаясь на крыльцо, потряс над головой каталогом.

— Опять haute couture!  — кричал он. — Опять haute couture! 

Карден отказался от производства оборудования для ванных комнат, но его место занял Курреж, который спроектировал очень похожий унитаз и был настолько скромен, что даже не оставил на нем автографа. Мы поздравили Меникуччи, и он на радостях позволил себе бокал кока-колы.

— Сегодня туалет, а завтра — центральное отопление, — произнес он, поднимая бокал, и, пока мы плавились от жары на солнцепеке, рассказал нам о том, как тепло будет в нашем доме зимой, а потом вкратце описал ход предстоящей кампании. Стены придется ломать, пыль будет везде, и шум пневматической дрели разгонит всех пчел и цикад. Но у всего этого имеется и одна положительная сторона, утешил нас Меникуччи: на несколько недель мы будем избавлены от гостей. Eh, oui. 

До наступления обещанного периода уединения и одиночества нам предстояло принять еще одного гостя — человека настолько рассеянного и неловкого, настолько притягательного для разнообразных больших и малых несчастий, аварий и происшествий, что мы специально пригласили его накануне ремонта, надеясь, что грядущие августовские разрушения погребут под собой все последствия этого визита. Его звали Беннет, мы дружили с ним уже пятнадцать лет, и он сам со смехом признавался, что заслуживает звание Самого ужасного гостя в мире. Мы любили его, но немного боялись.

Он позвонил по телефону через несколько часов после того срока, когда должен был появиться у нас в доме. Не могу ли я подъехать в аэропорт и забрать его? Там возникла небольшая проблема с компанией, что дает напрокат машины, и он остался без средства передвижения.

Я нашел его в баре на втором этаже, где он удобно устроился с бутылкой шампанского и французским изданием «Плейбоя». Беннету исполнилось сорок семь лет, он был строен, очень красив и одет в белоснежный льняной костюм с сильно обгоревшими брюками.

— Извини, что вытащил тебя из дома, — покаянно сказал он, — но у них кончились машины. Хлебни шампанского.

Он рассказал мне о том, что случилось, и, как всегда у Беннета, история была настолько невероятной, что не могла не оказаться правдой. Его самолет приземлился вовремя, а заказанный заранее кабриолет уже ждал моего друга. Погода была чудесной, машина стояла с откинутым верхом, и, придя в отличное расположение духа, Беннет, перед тем как тронуться с места, закурил сигару. На встречном ветру она быстро догорела, и через двадцать минут он, не глядя, выкинул окурок. Довольно скоро Беннет заметил, что из всех проезжающих мимо машин ему машут руками; какими приветливыми стали французы, удивился он и начал махать в ответ. И, только проехав по автостраде еще несколько миль, он понял, что его автомобиль горит. Его поджег окурок сигары, застрявший в чехле на заднем сиденье. Проявив, по его собственному утверждению, невероятное хладнокровие и находчивость, Беннет съехал на обочину, затормозил, встал на переднее сиденье и помочился на очаг пожара. Именно в этот момент его и заметили проезжавшие мимо полицейские.

— Они вели себя очень вежливо, — признал Беннет, — но сказали, что машину лучше вернуть обратно в аэропорт, а здесь эти люди из проката устроили скандал и отказал


Источник: http://e-libra.ru/read/221325-god-v-provanse.html


Закрыть ... [X]

День рождения на теплоходе. Цены 2017 года. АРГО Красивые пожелание с днем рождения для сестренки

Пожелание шеф-повару с днем рождения Кремниевы Термы - отзывы о СПА-Курорте
Пожелание шеф-повару с днем рождения Отзывы о Санаторий Октябрьский, Сочи
Пожелание шеф-повару с днем рождения Мейл Питер. Год в Провансе
Пожелание шеф-повару с днем рождения Шампур Project. Ваши отзывы
Пожелание шеф-повару с днем рождения Дмитрий C. Рок Ли
Пожелание шеф-повару с днем рождения Бросание букета невесты - сценарий и варианты - Слови Букет
Пожелание шеф-повару с днем рождения ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ
Дарение квартиры родственнику: документы, дарение Каталог интернет магазина товаров для рукоделия Конкурс Шляпа скачать музыку бесплатно и слушать онлайн песни Открытка с днем рождения для игры Переходный Возраст. Газета для подростоков Поздравления подруге с днем рождения